• Регистрация
• Войти

АФЕС

" Где-то далеко, в глубине небес есть мир, неведомый нам.
В нём мы живём, как велено Вселенной, в нём отраженье наших грёз, в нём отраженье наших душ..."

Забудь на мгновенье обо всём, что знаешь о небе.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ 1
Афес спал.
Остров словно притаился в ожидании рассвета и при свете луны, что печально покачивалась в серых облаках, таинственно блеснули полы роскош­ного афистского платья, расшитого мелким золотым виссоном. Шаги медленно приблизились к замершей волне, убаюканной этой пленительной ти­шиной весенней ночи и лёгкие, как вата облака, серебрившиеся от луны, обнаружили молодого афеса в форменной шапочке на смоленных шелковис­тых кудрях. И, силы небесные, как он был красив, этот афес!
Высокий и статный, стройный и подтянутый, мужественный и сильный, он был одновременно милым и очаровательным. Его смуглое лицо обладало некой первозданностью, возможно из- за больших, глубоких миндалевидных глаз и пухлых губ, так правильно усаженных на его лице в очаровательной полуулыбке. Маленький прямой нос и высокий лоб, на котором время от времени гордо взлетали густые тонкие брови, придавали этому лицу какую-то величественность и утончённость.
Небо слегка наклонилось над тихим, слегка взволнованным морем и афес молча следил за лёгкой дрожью на волнах, мысленно отдавшись отрадному чувству скольжения по воде. Потом он вдруг снял свои одежды и, оставшись совершенно нагим, вошёл в мягкие тёплые волны...
Тихо всплеснула вода, и брызги лениво расползлись крупными кругами вокруг его бронзового тела. Он ни о чём не думал.
Его сердце, так же как и тело плыло по чему-то нежному, струящемуся, рассекая густые волны, утешая и успокаивая его. Он погружался в воду и вновь выныривал из неё, мягко, почти беззвучно двигаясь в тёмно-синей волне, которая тонкой, прозрачной вуалью то накрывала, то вновь оголяла его гибкую сильную спину.
Затем он медленно как лунный бог вышел из воды и лёг на ещё не остывший песок, подстелив под себя лусуану, что представляла собой лёгкое, ватное полотенце размером маленькой простыни. Но он не мог отдыхать. Более чем обычно истомлённый непонятной ему жаждой, он пытался, хотя и тщетно, закрыть глаза. Ноги его слегка дрожали, словно их кололо изнутри, беспокойная тоска заставляла его ощущать необъяснимые для него чувства мучительной неги. Крутые скалы, поросшие пышными кустарниками майи и высокими ароматными травами, нависли над ним, словно охраняя, защищая его от слишком яркого света луны. И всюду в тёплом её сиянии носилось, словно дуновение едва ощутимой, дышащей влаги бла­женства.

Душа его неистово просила чего-то, чего он понять и дать ей никак не мог и тягостное, непреодолимое желание этого неизвестного печалью окутывала его мысли и тихие, как шёпот волны, молитвы.
Устремив свой тревожный взор в заоблачный, невидимый ему мир, усыпанный мелкими и крупными звёздами, он пытался вымолить освобождение от мук молодого тела и, наконец, не выдержав, вскочил вдруг на ноги и с разбегу бросился в воду, будто его тело было невозможно раскалено, этими долгими попытками забыться.
Волна ударила его по лицу, да так, что он чуть не задохнулся от неожиданного потока воды.
Афес проснулся.
Капсула мягко покачивалась, почти незаметно двигаясь по пустынному небу, и афес ощутил на своём лице капли холодной воды, которые его по­путчица осторожно пыталась промокнуть ватной салфеткой, торопливо и смущённо извиняясь:
- О, простите, святой отец!... Мой мальчик, он неосторожно откупорил свой термос...
Ксаиль взял у неё из рук салфетку, обтёр лицо и растерянно, находясь ещё в своём сонном состоянии, взглянул на мальчика, сидевшего прямо перед ним. В руках мальчик держал детский термос и лепетал:
- Простите, я нечаянно...
- Я не сержусь, - мягко, но всё ещё рассеянно ответил афес и обернулся к женщине, - Не беспокойтесь, пожалуйста. Всё уже в порядке, прошу вас, усаживайтесь.
Попутчица села на место, усадив своего сына себе на колени, и, всё ещё сокрушаясь на неловкость ребёнка, бормотала:
- Так неудобно, господин афес, вы спали! Так неловко!
Ксаиль же, справившись, наконец, с мокрым жакетом и сложив его под голову, продолжал свой путь в мирном, тихом сне, укачиваемый беспрестанным покачиванием космолета уже до самого рассвета.
"Ксаиль!" - услышал он голос старого аче Раведа, стоявшего на берегу, опираясь на старую, но изящно сделанную трость с золотым набалдашником. Афес плыл к берегу.
Равед был бледен, руки его дрожали, два раза он попытался что-то выкрикнуть ещё, но ни один звук не вылетел из его рта. Он стоял на берегу, но полы его платья изрядно промокли:
- Ксаиль!.. Скорее!.. Плыви!.. Что же ты делаешь, мой мальчик!.. Что ты делаешь?..
Подняв с песка лусуану, с неожиданной для него проворностью, аче окутал вышедшего из воды афеса и обнял его.
Затем, слегка задыхаясь, он прошептал:
- Не делай так больше, Ксаиль. Холодно тебе?..
Афес, чувствуя неловкость, смущённый и пристыженный, растерянно бормотал:
- Благодарю вас, аче, но мне вовсе не холодно.
Он почувствовал легкую дрожь необъяснимой тревоги в объятьях старого священника, но тот, заметив это, тут же отстранил от себя молодого монаха, подал ему одежды и медленно пошел вдоль берега, опираясь на свою трость.
Когда же афес оделся и, торопливо усаживая шапочку на мокрых спадающих локонах, догнал его, старик уже спокойно сказал:
- Ночные купания небезопасны в водах древнего Корса, ты мог погибнуть, Ксаиль. К тому же ночи ещё холодны.
- Ну что вы! - мягко возразил афес, - вовсе не холодно, поверьте!
Но аче поднял руку в воздух:
- Не спорь со мной, сынок. Чувствуешь, какой холодный тянется ветер?
При этом он покачал головой и направился к монастырю. Видя, что Ксаиль следует за ним, он добавил:
- И всё же, ночью весь хищный мир наготове, поджидая неразумную добычу. Ты рисковал жизнью, Ксаиль. И это глубоко ранило меня...
Помолчав немного в ответ старику, афес вдруг неожиданно грустно сказал:
- Мне было мучительно тяжело сегодня, аче. Всю ночь я не смог сомкнуть глаз, потому что непонятные, очень сложные чувства мучили меня с полуночи. Жар, казалось, был во всём теле, в висках накипало какое-то смутное, нервное раздражение и я, как безумный метался в постели, прижимаясь к простыням всем телом. Это измучило меня. Я бродил в садах, ища покоя, пытался уснуть под душистой майей, но жажда! Мучительная и изнуряющая жажда чего-то неведомого мне привела меня к морю. И только вода, едва остывшая после горячего дня, успокоила и утешила моё безумное недомогание.
Он умолк и на остров снизошла вдруг безграничная тишина глубокого моря, как бы исполненная молитвенного молчания, спокойная и проникновенная, простирающаяся до самых звёзд.
Старый священник, молча слушавший молодого афеса, остановился, глядя куда-то вдаль, затем посмотрел на Ксаиля, тоже остановившегося подле него, и произнёс:
- Мой мальчик, время от времени мы все испытываем подобное недомогание. Но это не болезнь, друг мой, а лишь неистовство живой плоти. Вот что, мой милый, я тебе расскажу. То недомогание, как ты его называешь, стыдливо опуская ресницы, не так уж постыдно, поверь мне. Ибо оно есть часть тебя, молодого и сильного тела, в котором было бы неестественным отсутствие самой жизни. Много лет назад, мой милый Ксаиль, я был таким же афесом, как ты. И далеко ещё до окончания службы в монастыре, меня вызвали домой в Некхо.
Равед умолк, как бы задумавшись над чем-то, и взглянул на Ксаиля:
- Я хочу поделиться с тобою самым сокровенным воспоминанием о недомогании, которого ты так напугался, Ксаиль.
Афес сглотнул ком замершего в его груди дыхания и торопливо ответил:
- Да, да, аче! Пожалуйста!..
Старик помолчал и продолжил:
- Меня вызвали в Некхо, потому что мой отец неожиданно для всех скоропостижно скончался. Я получил срочное разрешение эмила на выезд и несколько дней в связи с этим событием я мог находиться дома, после чего я был обязан вернуться на Корс. И задолго до этих событий, Ксаиль, я точно так же, как и ты испытывал это недомогание и не мог спать ночами, так же порой не находя покоя и днём. Когда же я смог оправиться от глубокого потрясения и отправился в обратный путь для продолжения службы в монастыре под влиянием какого-то странного успокоения, какое порою прерывает припадки величайшего отчаяния, то во время перелета на Корс, через Роджеринги, я встретил девушку, которая была моей попутчицей в экипаже до Рилла. Она была очаровательна. У неё были огромные голубые глаза, которые так блестели, когда она разговаривала, большой красивый рот с пухлыми нежно-розовыми губами и маленький озорной носик, который придавал её хорошенькому лицу необычайно задорный вид, что делало её ещё более милой, дышащей свежестью едва распустившегося цветка. Никогда не разглядывавший женщин, я так откровенно засмотрелся на неё, что она, смутившись, растерянно отвела взор и стала беспричинно строгой и серьезной. И вдруг я ощутил это недомогание. Оно взвинтило меня из самого моего нутра, и я на мгновенье забыл обо всём на свете. От этого странного всепоглощающего чувства восторга, нежности, пылкости и страсти я потерял рассудок и бессовестно смотрел на её голые нежные плечи, тонкий изгиб шеи и на локоны белокурых волос, так похотливо спадавшие ей на грудь. Опьянев от сладкого запаха её дыхания, которое я ощущал всем своим телом, я находился в трогательном пространстве своей неожиданной страсти, а ночь между тем спустилась в бескрайние Роджеринги. Путь был неблизким, мы только к утру должны были быть в Рилле и она, утомлённая дорогой, уснула на моём плече. Маленькая и хрупкая, она мирно дышала мне в грудь, из которой чуть ли не вылетала моя истомившаяся душа. Я слегка развернулся, уложив её удобнее на своей груди, при этом обняв её одной рукой. Но голова девушки вдруг откинулась и её губы, скользнув по моему лицу, оказались прямо перед моими глазами. Поверь мне, Ксаиль, моя душа и рассудок на мгновенье покинули меня!.. Нежность, безграничная, трепетная нежность захватила меня во всём моём сущем и я, не справившись с этим искушением, впился в её губы, как жаждущий влаги в пустыне.... В этот момент я понял, как прекрасно, как сладостно мучавшее меня многие годы недомогание. Оно было хмельным, трогательным и томящим, побуждавшим к самому безумному, что возможно под этим небом.
- А как же девушка? - осторожно спросил афес, - Она разве не проснулась?
- Проснулась, - с улыбкой ответил старик, - проснулась и удивлённо смотрела на меня...
- И что? - с нетерпением спросил Ксаиль, невольно схватив священника за руку.
- И ничего, Ксаиль, - рассмеялся Равед, обняв афеса за плечи, - Больше ничего!
- Но как?! Как?.. - не унимался афес.
Тогда Равед ласково взглянул ему в глаза и после недолгого молчания тихо произнёс:
- Я же сказал тебе, что в то время я всё ещё был афесом. И у меня так же, как и у тебя был обет невинности. Мой рассудок прояснился, как только девушка открыла глаза...
- И после, вы уже никогда не видели её, аче? - глаза Ксаиля наполнились беспредельной грустью.
- Никогда, Ксаиль! - ответил старик.

2

Вдали показался Тамский горизонт, и утро серебрилось на золотом небе Сетифского пояса. Ксаиль открыл глаза, но не шелохнулся. Глядя непод­вижным взором на маленькое розоватое облачко, что висело вдали над полями, он думал о том, как сложится его судьба, вдали от Корского мона­стыря, в той чужой ему жизни в огромном городе сетифских небоскребов. Он пытался представить свою встречу с отцом, матерью и братьями, ко­торых он едва помнил.
Вдали он увидел куст арийки. Весна разбудила его и он, гордясь своим пышным розовым цветом, казалось, любовался самим собой, дыша облаками и лениво покачиваясь от ветра. И хотелось дышать этим синим небом, трогать влажную землю, и говорить с бесконечными далями полей и хол­мов, что безмолвно смотрят в глубокое небо протяжными ветрами и ароматами трав.
Попутчица проснулась и, расправляя одеяло на коленях своего малыша, приветливо улыбнулась:
- Доброе утро, господин афес!
- Доброе утро! - ответил он и помог ей встать, не потревожив спящего мальчика.
Что- то тревожило её. Она взглянула в окно и вздохнула. Но виды Тамского города настолько захватили её, что уже через несколько минут она вос­торженно воскликнула:
- Мы уже в Тамми, господин афес!
- Да, - мягко улыбнулся Ксаиль и посмотрел в окно.
Он чувствовал себя взволнованным этой необычайной тишиной рассвета, и жажда необыкновенных волнений перехватила мысли и чувства афеса, не мигая взиравшего на причудливые постройки Тамских небоскрёбов.
Найдётся ли на свете чувство более острое, чем восторг, который вызывает едва пробудившаяся природа!
Когда душистый, тёплый воздух ласкает лицо и вливается в грудь, и словно проникает в самое сердце. Когда смутная жажда волнений, бесконечного счастья заставляет упиваться весенними ароматами, искать приключения, бродить, куда глаза глядят. Солнце, стоявшее уже высоко, сияло в совершенно синем небе, которое сохранило лишь лёгкий розовый оттенок у горизонта, как слабеющий след зари.
Снова в воспоминаниях афеса послышался хрустальный звон маленького колокольчика, и божественная служба началась.
Молниеносно молодой афес прошёл мимо дарохранительницы и, преклонив колено перед алтарём, где уже читал вступительные молитвы старый аче Равед, тихо произнёс подошедшим младшим монахам: "Молитесь!"
Со старинных расписных сводов, потрясённых взрывом прекрасно пения, внезапно в небо взметнулась "Аллера". Лучи солнца, падавшие на застек­лённый купол и отражавшиеся сквозь него, превратили зал в святой неистовый молебник. Сильное волнение стеснило грудь его обитателей.
Стоя перед аналоем, монахи пели, растягивая отдельно слога сочными слаженными голосами, выводя древние священные псалмы сетифов, имею­щие одно название "Аллера Менсо", с нескончаемым "а-а" - под аккомпонимент певучего нанджуна. Затем водворилось молчание.
Все присутствующие разом опустились на колени, а в середине стоял торжественный и растроганный Равед, отправлявший богослужение, и скло­нивший голову над семинсой, которую он нёс в левой руке. Перед ним, выступая из общей массы, молились, едва шевеля губами, четыре афеса в крас­ных одеждах. Разбитым, дрожащим от старости голосом старик произносил молитвы очередного их причастия. Как только он умолкал, все певчие и нанджун сразу же громогласно вступали и им вторили звонкоголосые маленькие монахи, не менее усердно и более смиренно.
В конце службы завороженный тихой молитвой, идущей прямо из груди, афес Ксаиль почувствовал на своём плече чью - то руку.
Афес проснулся и открыл глаза. Его попутчица мягко сказала:
- Вы задумались о чём-то, господин афес...нам пора выходить! Вы поможете нам выгрузить багаж?
Она торопливо подхватила своего малыша на руки и направилась к раскрытому люку на выход.
Афес одним махом захватил все тюки женщины и вынес их следом за ней.
На круглой площадке небольшого космодрома Леорн они пришли в восторг при виде широты горизонта.
Там, направо, был Анжанс с подымавшейся ввысь колокольней; над ним виднелись холмы Рильских саноев. Налево, в ясном утреннем небе выри­совывались изящные, точеные купола императорского дворца, а ещё дальше можно было разглядеть воздушный парк, тогда как прямо против них, за цепью холмов возвышались башни Бирского корта.
- Как здесь красиво! - сказала женщина, придерживая подле себя маленького сына.
Афес молчал, он лишь кивнул легко головой ей в ответ, задумавшись о чём-то грустном, пространном.
Солнце начинало припекать; откуда-то издали, у стен монастыря сорвался, метнувшись к уснувшему морю, звон большого колокола. Он коснулся каменистых берегов дикого острова Корс, и солнце ослепило невиданными бликами стены древнего монастыря, который своим величием и перламутровыми куполами напоминал собой великолепно отточенный коралл. Спрятанный в бескрайних водах Корса, среди диковинных скал, обнимающих волны, он скрывал за своими стенами избранные святые души, хранившие веками тайны глубоких небес. Все они кастовые монахи, дети элитарных родов сетифов, в которых издавна считалось необходимым и главным служение Богу. И так как они были верны этому закону древности, каждый седьмой наследник любого элитарного рода жил в монастыре, неся службу в вере и любви не менее двадцати лет. Этот закон Сетифского пояса объединённых галактик Суджи, сетифы соблюдали с особой почётностью, обязательно и безоговорочно.
Монахи на Корсе поднимались по древней системе духовенства, состоявшей всего из четырёх ступеней - от монаха к афесу, от афеса к аче, и самый высокий сан был - сан эмила. Многие, служившие в монастыре долгие годы, оставались до конца своей службы просто монахами, потому как самая сложная ступень духовной службы всегда была ступень афеса. От афеса продвигаться было куда проще, ибо это была какая-то совершенная ступень Абсолюта, которую вовсе было невозможным достичь, не имея высокой степени совершенства духа.
Потому в монастыре Корса было всего четыре афеса, и среди них был он - наследный сын самого императора Сетифского пояса, Ксаиль Рамис.
В Суджи сетифы не исключали императорский род в древних традициях, законах и обычаях, напротив, высшая элита следовала им с наиболее кон­тролируемой строгостью.
И этот вечный закон пояса имел для императорских наследников, а именно седьмых, особенную черту. Кастовый монах после длительной службы в монастыре женился на избранной старейшинами рода, простой девушке из народа и чем беднее она была, тем более острой и небывалой считалась жизнь наследника, так как это рождало следствие самых разных и серьёзных испытаний для него. И именно этот закон для кастового монаха императорского рода рождал своею особенностью восхитительные и романтичные истории любви.

3

Беспокойный тревожный сон сковал старое тело аче Раведа всего на час или два. Проснувшись в полумраке тёплой, закрытой наглухо высокими резными стенами кельи, он, еще, прежде чем в нём пробудилось сознание, почувствовал тот болезненный гнёт, то душевное расстройство, какое ос­тавляет в нас горе, с которым мы заснули. Разлука с единственным сыном, хотя и приёмным, но так горячо любимым, изнурила его сердце и душу, как лихорадка. Ему сразу вспомнилось всё, и он сел в кровати.
Медленно, одно за другим, он стал перебирать все те воспоминания и размышления, которые раздирали его одинокое сердце под шум неожиданного ливня за окном. И чем больше он размышлял, тем меньше оставалось в нём сил смириться с тем, что он не увидит больше Ксаиля.
И Равед чувствовал, что невыносимая уверенность в этом, подобна руке, которая притягивает и душит.
Ему было очень душно, хотелось пить, сердце его колотилось. Он поднялся, чтобы открыть окно и вдохнуть влажный, свежий воздух и тут же услышал тихие всплески прибрежной волны. Кто-то купался. Но кто?.. Ливень был довольно сильным и даже, если бы его и не было, никто из монахов не имел обыкновения, какое имел Ксаиль.... Размышляя ещё минуту и прислушиваясь к всплескам волн, аче схватил вдруг свою трость и почти бегом, опираясь на её набалдашник более, чем обычно, спустился к морю. Дождь мгновенно залил его волосы, лицо и одежду, но он шёл и шёл к песчаному берегу, мучительно и безумно повторяя едва онемелыми губами:
- Ксаиль! Мальчик мой!..
Войдя в воду почти до колен, он с надеждой взирал на чёрные волны, и задыхался от сдавивших его горло слёз.
- Ксаиль! - бормотал он, - Ты вернулся, сынок?..
Море было безмолвным, и волны шумно плескались, ударяясь о мрачные, тёмные скалы, а дождь лил, что было сил, словно проливая всю горечь и безнадежность старого сердца священника, заглушая его собственные рыдания....
Наконец, обезумев от своей печали, он опустился на колени, и оставался так в неподвижном положении уже до самого рассвета.

4

Город радостно просыпался в тепле и сиянии прекрасного весеннего дня. Фасады домов сверкали, птицы заливались в густых ветвях деревьев, и ка­кое-то веселье носилось по улицам, оживляя лица прохожих, рассыпая повсюду смех; то было как бы общее довольство всего окружающего под бле­ском восходящего солнца.
Всё это трогало афеса, и он шёл весёлым, бодрым шагом, смущённо, но приветливо улыбаясь прохожим.
Пройдя Медан, он пошёл вдоль причудливого парка, запутанного и полного неожиданностей, слишком извилистого и изумительного, пока не упёрся в стену огромного величественного строения с великолепно встроенной парадной лестницей.
Афес поднялся по широким ступеням огромного дворца, оседлавшего один из самых высоких холмов города. Двери сами отворились. И афес попятился в изумлении.
Таким оригинальным и очаровательным святилищем, полным изысканного вкуса, разукрашенным драгоценными карсами и убранный самыми ценными камнями по высоким стенам, представился ему дворец императора. На убранство такого дворца было, несомненно, затрачено немало усилий творческой мысли. У входа собралась довольно большая толпа представителей окружения императора, и двое посольных, высоких и юных, стоявшие у самых дверей в древних парадных одеждах, почтенно поклонились ему. Затем они почти синхронно выпрямились, сделали один шаг на­зад. Теперь перед наследником склонились присутствующие в торжественном молчании представители свиты и парламента и уже не подняли головы, пока афес не вошел в следующую залу.
Это была необъятно-большая и высокая комната, освящённая огромной чудесной люстрой в виде солнца, которая играла разноцветными алмазами хрустального толла. Странные вышивки и росписи покрывали изящные стены; слева был монументальный федр, назначением и формой походивший на настоящий камин с двумя фигурами богов Илосефа по бокам, в котором за день можно было бы сжечь столетнее дерево. В середине этой грандиозной комнаты, прямо на полу лежал широченный ковёр форийских мастеров, вышитый форийскими письменами, а прямо перед дверьми, напротив местился роскошный, необыкновенно сверкающий от убранств, императорский трон.
И лишь сейчас афес увидел восседавшего на нём огромного мужа в царственном наряде, ещё более подчёркивающем его величие и могущество, умело и изысканно расшитом голубым виссоном и толлом.
Ксаиль склонил голову и колено, всем сердцем отдавая почтение и глубокое уважение в своём торжественном молчании великому императору сетифов и своему отцу.
Глаза императора заблестели. Он гордо взирал на сына, склонившегося перед ним и слегка дрогнувшим голосом после длительной паузы, наконец, произнёс:
- Мой дорогой Ксаиль, только небесам сейчас известно, как восторженно, как радостно бьётся моё сердце, видя тебя спустя двадцать пять лет нашей разлуки. Мне было невыносимо тоскливо без тебя, мой мальчик и теперь, о небо! Я вижу тебя, как совершенную копию себя, лишь молодого и полного жизненных сил! Позволь же, позволь же скорее обнять тебя!..
Император протянул руки, но не двинулся с тяжёлого трона. Тогда Ксаиль молниеносно очутился у его ног и пал ему на колени, при том, как тот крепко сжал его курчавую голову в огромных руках и неистово поцеловал его волосы.
- Отец! - прошептал Ксаиль, растроганный нежными чувствами отца-императора, - Мой дорогой отец!..
- Ксаиль, - возбуждённо прервал его тот и расцеловал его глаза и лоб, - Мой дорогой мальчик! Ты, ты ведь не забыл меня? О Боже, ты был так мал! Тебе было всего пять лет, когда ты... когда...
- Когда приехал на Корс, отец, - помог ему афес и сомкнул губы на перстах императора.
Отец обнимал голову сына и продолжал говорить слегка дрожавшим от волнения голосом:
- Ксаиль, ты вырос и возмужал. Я всем сердцем пребываю в радости этой встречи, мой дорогой сын!
- Как же моя мать? - тихо спросил афес.
- О! Она здорова! - с улыбкой ответил ему отец и лукаво взглянул в глаза молодого афеса: - Разве может быть такое, Ксаиль, чтобы мать не встречала своего сына?
Император взглянул на двери и афес обернулся.
В дверях, немея от волнения, стояла высокая, уже не молодая, но весьма красивая женщина с веролом на голове, обнимавшим её золотые локоны, перемешанные с нежным серебром.
- Мама! - прошептал афес.
Рахи попыталась придать себе строгий, бесстрастный вид, но не смогла.
Она всё ещё не могла поверить своим ощущениям тому, что видит и слышит. Ксаиль здесь? Сердце, переполненное событиями сегодняшнего дня, казалось, вот - вот разорвётся. Она вытерла изящной ладонью слёзы, затем осторожно, будто опасаясь, что афес рассеется, как призрак, провела тонкими пальцами по щеке своего сына. Она вспомнила о том далёком дне, когда расставалась со своим сыном и перевела взгляд опять повлажневших глаз на императора. Тот едва заметно кивнул, улыбаясь изумрудами глаз, и она тот час прижала афеса к своей груди, будто боялась, что у неё снова отнимут его. Афес нежно обнял свою мать, но, вдруг смутившись, отстранился, всё же не сводя с неё своих восторженных глаз. У Рахи сладко защемило в груди, когда он взял её руки и, нежно поцеловав их, с болью произнёс:
- Я помню твои руки, мама!
Вновь это наполняющее душу теплом слово "мама"! Рахи так нервничала, войдя сюда, что только сейчас почувствовала или, скорее поняла, что это слово афес произнёс уже дважды. Слёзы ручьём покатились из её глаз и она, смущаясь оттого, что до такой степени утратила контроль над собой, закрыла лицо руками. Но сдержаться так и не смогла. Через мгновение она рыдала, не имея силы остановиться. Ксаиль прижал её к себе и беспомощно забормотал:
- Не надо плакать, мама. Я думал, ты обрадуешься, увидев меня.
- Я рада! Очень...рада! Правда, очень рада, сынок! - донеслось сквозь всхлипывания.
Отец и сын обменялись беспомощными взглядами: как и большинство сильных и опытных мужчин, они знали, что нужно делать в любой ситуации, кроме той, в которой они находились в данный момент. Но вот она вдруг успокоилась и подняла свои чудесные голубые глаза на сына.
- Как ты жил всё это время? - тихо спросила она, едва касаясь его смоляных кудрей своими лёгкими воздушными пальцами.
- Жизнь на Корсе восхитительна, мама, - улыбнулся ей Ксаиль.
Глаза её вновь заблестели, и она заговорила:
- Мои страдания начались, как только корабль взметнулся в небо, мгновенно растаяв в нём, и унося тебя, мой маленький принц. Я молилась днём и ночью и просила небо, чтобы ты как-то почувствовал каким-нибудь чудесным образом, как я люблю тебя и страдаю. И видел Бог, Ксаиль, как мне было тяжело все эти годы.
- Я постоянно ощущал это, мама, - произнёс Ксаиль тоном, в искренности которого невозможно было усомниться. - И я испытываю теперь такую восторженную радость оттого, что вижу вас с отцом, какую только можно испытывать живому существу.
Рахи, наконец, улыбнулась.
- О, мы тоже безмерно рады, мой милый Ксаиль!
Император, всё это время наблюдавший за ними, посчитал возможным вмешаться в данный момент:
- Мы устроим этой ночью чудесное пиршество в воздушном парке нашего дворца, чтобы время, которое мы проведём все вместе восполнило хотя бы несколько дней из тех, что утрачены нами. И это будет неописуемая ночь!
- Будем откровенны, Ксаиль, - грустно сказала Рахи, - ты ведь знаешь, что ты избранный в нашем роду. Мы проведём вместе лишь одну ночь, а утром тебе предстоит свадьба. Ты женишься на девушке, на которую пал выбор совета старейшин. Только по истечении трёх лет мы встретимся вновь, мой мальчик. Таковы законы Пояса.
- Свадьба?! - опешил афес, - уже завтра свадьба?!
- Мой дорогой сын, - вновь вмешался император, - поговорим об этом после семейного праздника. Свадьба будет завтра и это неизбежно, а потому думать об этом, сейчас нет надобности.
Император обнял сына и добавил:
- Поверь, Ксаиль, мне очень жаль, что нам придётся вновь расстаться с тобою, но это закон и мы должны смириться.
Афес ничего не отвечал, всем телом прижавшись к отцу и покрывая благодарными поцелуями сыновней нежности его плечи. Император слегка дрожал, он умолк и молча гладил волосы сына. Любовь начала казаться ему безграничным и многогранным наслаждением, и в эти минуты наедине со своим любимым сыном он благодарил великое Миротворящее за то, что оно вложило столько нежности и гармонии в непосредственные сыновни ласки.
Наконец они расцепили свои объятия, и император встал.
Это был высокий сетиф, с ясными изумрудными глазами, точно такие же глаза были теперь у его сына, с пронзительным взглядом, как у молодого ястреба, такой большой и сильный, что невозможно было угадать его возраст. Глядя на него, легко было догадаться, что афес его сын, настолько они были похожи, лишь смуглую кожу императора в некоторых местах разрезали уже довольно глубокие морщины, а смоляные кудри тронула бла­городная серебряная кисть прожитых лет.
Они прошли из огромной комнаты в не менее огромную столовую, посреди которой стоял большой прямоугольный стол высотою пятнадцать сумов, сделанный из самого чистого камня. По углам царского стола стояли высокие юные лэты, слуги в длинных узких халатах с высокими разрезами по бокам. Они моча расставляли необходимые предметы на стол и бесшумно приносили подаваемые блюда. В качестве основных блюд им принесли жаркое из доялта, мясо степного козла. А также жаркое из птицы и фрессару, что, как оказалось, означало запечённого в сладком кляре молодого барашка. Вместо хлеба на столе лежали аппетитные сдобные лепешки, и на случай, если этого будет недостаточно, им подали блюдо с фаршированной ягодой, рисом и бобами утку. Столь же разнообразными были закуски. Из напитков на выбор предлагалось: сладкий мальон - вино, миндальное молоко и ароматный настой из цветов дерева экеоса. Взглянув на этот уставленный яствами стол, афес вдруг подумал, что съел бы сейчас гораздо больше. Впрочем, ему так показалось. Он довольно скоро наелся и теперь тянул ароматный напиток экеоса. Вдруг он увидел, что император насмешливо глядит на него.
- Я ошибся, сказав, что ты вырос, Ксаиль, - улыбнулся он, увидев взгляд сына. - Ты ешь, как ребёнок.
Рахи улыбнулась.
Афес слегка смутился и изящно ответил:
- С этим мне придётся согласиться. Здесь я вижу ваше явное превосходство, господин император.
Рахи рассмеялась. В который раз она смотрела то на одного, то на другого. То на сына, то на мужа. Как они похожи! И как она любит их!
А после обеда Ксаиль поднялся в свою комнату, которую приготовили для него, внимательно учитывая все его вкусы, и решился отдохнуть, наконец, так как вечером предстояла прогулка в Воздушном парке, что находился за городом, в конце долины. На закате дня отец непременно желал показать прибывшему с дикого острова сыну, аттракционы с солнечным отражением, а потому лично руководил всеми приготовлениями.
Боясь пропустить это любопытное зрелище, Ксаиль уснул почти сразу и, увы, проспал до полуночи.
Когда же он поспешно спустился по крученной хрустально прозрачной лестнице и отворил двери кабинета своего отца, тот, вскинув голову, ото­рвавшись от каких-то дел, добродушно рассмеялся:
- А, мой принц! Вы проснулись, наконец?
Афес смущённо улыбался и топтался на месте:
- Я, право, не знаю, как это получилось... Видимо... Дорога... Право, не понимаю...
- Ах, какой смущённый! - продолжал посмеиваться отец, - Да ты лежебока, как я посмотрю!
В этот момент за окном, уже в который раз, описав дугу, в небо взлетела желтая комета, дождём рассыпая огненные брызги. За ней почти одновременно взлетели вторая и третья. Откуда-то издалека лился из специального устройства, направленный в самое небо фиолетовый дождь струящегося фейерверка. Тот час же напротив дворца раздался оглушительный треск, и в ночном мраке засверкал целый сноп ярких звёзд. Во дворе дворца, куда привёл его отец, афес увидел множество огненных фонтанов, которые обвивали настоящие водяные фонтаны. Это было настоящее пиршество огня, и аккорды творения великого музыканта Саджи Оноджи трепетали под ловкими пальцами вдохновлённых музыкантов. Афес ошеломленный этим чудесным зрелищем, стоял неподвижно, и император тихо шепнул ему:
- Всё это в честь твоего возвращения, мой дорогой Ксаиль!
А перед ними вертелось одно огненное солнце за другим, продолжали взвиваться вверх и рассыпаться над толпою собравшихся на праздник Виоль­ские свечи.
Вдруг громовой голос трижды огласил воздух неистовым криком:
- Наследник императора Принц Ксаиль!
В это мгновение заполыхало зарево бенгальского огня, озарив огромный город и его башни фантастическим светом, направо багряным, налево голубым и все увидели Ксаиля Рамиса, который стоял теперь на корте императорской лоджии, навстречу ночному ветру и полы его афистского платья раздувались, от чего он казался ангелом, сошедшим прямо с небес. Присутствующие радостно провозглашали свои приветствия, размахивая руками и простирая их к лоджии монарха.
Наконец зарево угасло, и в небе замерцали только настоящие звёзды. Но тот час по всему двору разлилась чудо - музыка, отзывавшаяся в любом краю планеты, и в небе зажглось новое огненное колесо, рассыпая вокруг разноцветные брызги огня.
- Усаживайтесь, мой дорогой принц! -услышал афес за спиной голос своего отца.
Он обернулся.
Между тем, император уже несколько мгновений наблюдал за ним, и в его взгляде начал проявляться глубокий и явный интерес. Отец был удивлён, как прост афес, будто Ксаиль никогда не знал, что является принцем. Впрочем, императору это понравилось. Простота и доступность Ксаиля делали его ещё более привлекательным.
Ксаиль сел в широченное мягкое кресло и посмотрел на императора.
На лоджии появились два лэта: один из них держал в руках небольшой прозрачный разнос с высоким бокалом мальона, предназначенным для императора, другой поднёс точно такой же разнос с таким же бокалом мальона для афеса.
Дождавшись, когда слуги оставят их наедине, император пригубил бокал вина, и взглянул на своего сына. Тот, не глядя на отца, сделал то же самое, и взгляды их встретились.
Император поставил бокал на подставку для посуды, облокотился на подлокотники кресла, оперевшись подбородком в сомкнутые в замок руки, и, не глядя на сына, тихо произнёс:
- Я скажу тебе, что меня мучает, Ксаиль.
Афес внимательно взглянул на отца.
- Мой дорогой Ксаиль! - заговорил отец, - мне жаль огорчать тебя, но всё же ты являешься кастовым монахом нашей династии и потому должен знать...
- Я знаю, - спокойно прервал его сын, - Я знаю о ваших намерениях женить меня, согласно законам.
- Да, Ксаиль. И свадьба будет завтра. Я должен предупредить тебя, что это очень важная церемония и очень сложное испытание. Если по ис­течении трёх лет ты вернёшься во дворец, я буду счастлив.
- Разве я могу не вернуться? - удивился Ксаиль.
- Можешь не вернуться, если старейшины рода не подтвердят твоего достоинства.
- Я не совсем понимаю, отец, - признался Ксаиль, - как старейшины могут подтвердить, возвращаться мне или нет?
- Ты будешь жить вдали от дома, мой дорогой Ксаиль, но Совету будет известен каждый твой шаг. В зависимости от твоих поступков, они будут решать твою судьбу и судьбу наследия тоже.
При этих словах император нахмурился.
- А мои братья, отец? Разве я один решаю судьбу наследия?
- Твои братья не могут быть наследниками рода, - ответил отец, - наследным сыном являешься ты, Ксаиль.
Афес напряженно пытался освоить это, но корона монарха была слишком чуждой для его сознания, и он растерянно произнёс:
- Отец, я далёк от власти. Я священник.
- Я тоже, - внезапно ответил император, - я тоже священник, Ксаиль.
- Вы?! - едва не вскрикнул Ксаиль, - вы тоже священник?
Император печально улыбнулся.
- Да, сын мой.
- Тогда ведь вы понимаете, что для монаха немыслима идея срочного брака! - воскликнул Ксаиль, - Может быть, мы сможем отложить день церемонии на несколько дней, прошу вас, отец! К чему такая спешка?
Император поднял левую бровь и отвёл взгляд в сторону. Затем он вздохнул и выпрямился так, что полы его хаджа расползлись по его коленям.
- Ксаиль, ведь ты знаешь закон для Кастового монаха. О чём ты спрашиваешь меня? Разве я решаю, когда быть свадьбе? Если бы этот вопрос доверили мне, я бы вынес решение, что ты женишься не раньше возраста старца. Раз уж велено не по любви!..
Афес молчал. Потупив свой взор на роскошные плиты пола, из-под которого сверкали хрустальные толлы, он понимал всем своим сердцем в нотах голоса отца уязвившее его душу сожаление.
- Полно тебе, Ксаиль! - вернулся к своей мысли император-отец, - Успокойся и пойми. Каждые сто лет, мой дорогой сын, один из наследников, как ты знаешь, становиться кастовым монахом, и доказывает непоколебимость и безупречность совершенства нашей династии. Ты должен принять это и смириться с тем, что предстоит тебе в недалёком будущем, дабы в необычных и неприглядных условиях жизни утвердить нашу покорность и незыблемую верность древнейшему обычаю.
Афес поднял глаза, мысленно погружаясь в смысл этих слов и, чувствуя, как его вдруг сковал неведомый ему до сих пор страх, смутное волнение и бесконечная обречённость.
- Но почему же завтра? - попытался он, но император перехватил его:
- Так решил совет старейшин, Ксаиль! Поверь, мне хотелось!.. Хотелось, чтобы это случилось не так скоро! Но существует закон, которому под­чиняюсь я и должен, слышишь ты меня, должен подчиняться и ты, мой принц!
Некоторое время они оба молчали, но, чувствуя в этом молчании напряжение и недосказанность, император осторожно произнёс:
- Мой мальчик! Тебе предстоит великое испытание... Я знаю, как ты теперь чувствуешь себя, мой дорогой сын, что ты сейчас переживаешь, но ты должен помнить, зачем существуют кастовые монахи. Куда проще соблюсти закон, если он удобен и не требует никаких душевных, сердечных жертв и как это невозможно, когда вся твоя природа противится условиям твоей жизни! Вот в чём совершенство нашей династии, мы в любой жизни, в любых обстоятельствах и даже в неволе остаёмся теми, кем мы рождены!
В этот момент император попытался скрыть гневным раскатом последней фразы, настигшие его врасплох чувство трепета и волнения, и отвер­нулся к окну, встав к Ксаилю спиной. После чего он резко, громогласным голосом, сурово произнёс:
- Свадьба завтра!..
Афес вдруг ясно представил себе, как загадочно и таинственно мерцают священные свечи в ночном храме Корского монастыря, и он подошёл к сверкающему алтарю, и сложил руки на груди. Свечи успокаивающе мигали перед его глазами и афес, ещё не начавший молитву, услышал голос Раведа:
- Прошу тебя, выполни всё, что велит тебе закон твоего рода, как это делали во все времена монахи твоей касты. Ибо в покорности есть муд­рость...
- В чём она, эта мудрость, аче? - тихо спросил его Ксаиль и Равед, устало развернув афеса к себе, грустно, но твёрдо ответил:
- Мудрость в покорности, Ксаиль! Потому что ты не ведаешь о том, о чем ведает бог!
- Но ведь брак должен приносить удовлетворение духа! - возразил афес.
- Любые законы общества и решения от нас самих, афес, - ответил старик, - но вся наша жизнь управляема Господом, невзирая на то, куда мы идём, и что мы делаем. Прояви смирение перед законами древности, ты увидишь после, что в этом законе нет ничего против тебя, ибо он основан на опыте наших предков, предостерегающих нас.
Афес взял руку старого священника в свою и почтенно поцеловал перстень аче, как это не раз делал в знак согласия и смиренности.
И Равед вдруг обнял его. Сначала за плечи, потом крепко прижал к своей груди. Быть может, старик дал бы волю сейчас своим слезам, но, ощутив, как афес задрожал в его объятьях, сдержался и пересилил себя:
- Не беспокойся так, родимый. Поблагодари от меня своего отца. Он дал мне возможность ощутить глубокое нежное чувство, ощутить бездонное счастье отцовства... Я буду помнить тебя. И молиться. Молиться за твою душу, Ксаиль, моля Бога о твоём здравии и благополучии. Слышишь?..
Афес ещё крепче обнял Раведа. Так они стояли одно долгое мгновенье, после чего старик мягко отстранил Ксаиля и ласково добавил:
- Сделай всё так, как велит закон. Я уверен, что ты будешь счастлив. Уверен!
- Ты совсем не слышишь меня, Ксаиль! - император стоял прямо над афесом, заложив руки за спину.
Его взор с недоумением был устремлён на афеса. Тот вскинул голову и поднялся с кресла.
- Свадьба завтра, я это понял, отец! - отчеканил Ксаиль и учтиво склонил свою голову.
Император-отец с ещё большим удивлением глядел на него тогда, как тот, припав губами к персту монарха, вдруг развернулся и молниеносно вышел прочь.

5

Венчание было назначено в полдень субботнего дня. Тонкий звук свирели, смешавшийся с другой, очень странной мелодией, улетающей, как казалось, под облака, разбудил город и толпа сгорающих от любопытства гостей, пришедших на свадебную церемонию кастового монаха и бедной девушки из Асвиля, окружила сетифский Медан.
Со стороны восточного склона весь небосвод был озарён разноцветными лучами, но более яркими, чем лучи праздничного вчерашнего фейерверка. Они исходили из Воздушного парка, создаваемые солнечным отражением, которое так хотел показать афесу император - отец. Свечение издавало нежные звуки, вторя тихой мелодии вокруг Медана и напоминая перезвон колокольчиков. Затем в небо что-то взметнулось с неописуемой скоростью, и по голубому небу рассыпались световые цветы, поддерживаемые тысячами тонких лучей, стекающихся и перекрещивающихся ручейками серебристо - голубого цвета.
Постепенно вся разноцветная масса, издающая прекрасную мелодию, стала растворяться в небе, поднимаясь всё выше и выше. Вместе с ней медленно замирала мелодия.
- Мне очень хотелось показать тебе это, - тихо шепнул отец замершему в изумлении Ксаилю.
Афес обернулся и увидел взволнованные влажные глаза императора.
Отец всё ещё пытался сосредоточить лицо в серьёзности и непоколебимости, но не высказанная отцовская любовь и волнение перед предстоящей разлукой сделали своё. Его густые ресницы стали влажными и он, гордо вскинув голову, не желая показать афесу, как он теперь уязвим, молча на­правился к аренцу, месту в церкви, отведённому специально для семьи монарха.
Вскоре чудесное зрелище закончилось, и церемония началась.
В одно мгновенье, как только он появился - наследник императора, как только он подошёл под звуки венчальных колокольчиков к Миротворящему Алтарю сетифских обрядов, под руку с избранной для него невестой, он стал центром всеобщего внимания и любопытства всех присутствующих. Толпа сгорала от нетерпения. Всем непременно хотелось увидеть беспрекословное смирение и покорность афеса, избравшего путь кастового монаха. Женщины заворожено глядели на него, мужчины нетерпеливо переминались с ноги на ногу, а молодые девушки, с презрением разглядывая невесту, пускались на всяческие уловки, чтобы добиться от него хотя бы мгновенного внимания. Его непорочность, недосягаемость и недоступность подстёгивала молодых особ и ещё более усиливало их старания - каждой хотелось добиться хоть единого взгляда прекрасного афеса. Они тихо, но довольно откровенно посмеивались над наречённой ему женой и обменивались ехидными, насмешливыми замечаниями по поводу её наряда и вуали:
- Как она должна быть некрасива, раз её укутали с ног до головы густыми кружевами, скрыв даже лицо под вуалью!
- Вам не кажется, что она кривобокая?
- У неё совершенно нет талии!
- Она должна бы понимать, что недостойна его!
В течение всей церемонии он был единственным предметом всеобщего любопытства тогда, когда сам афес ничего не осознавал и не чувствовал.
Охваченный новыми чувствами и мыслями, он едва мог сосредоточиться на церемонии, глядя прямо перед собой почти неподвижным взглядом.
Всё, что окружало его в эти минуты, было чуждо и дико для него. Теперь он вырывал из сердца все свои привязанности, последнюю связь с духовной жизнью и чувствовал от всего этого нового глубокую бездну уныния, поглощающую его всё более. Ещё никогда в жизни ему не доводилось испытывать такого шокирующего, внезапного отчаяния. Он чувствовал глубокий физический страх существа, лишённого крова, выброшенного из райского сада, на которого должны были обрушиться и дождь, и ветер, и бури, и все жестокие силы природы.
Он продолжал оставаться в плену своего глубокого разочарования, пока не закончилась вся церемония венчания. И когда под звуки венчального марша они выходили из церкви, он вдруг ощутил в своей руке маленькую ладонь суженой. Его бросило в жар, но он не одёрнул руки и мягко сжал пальцы, почувствовав в тот же момент ответное рукопожатие. Лицо в вуали слегка склонилось к его уху:
- Я всю жизнь мечтала о такой свадьбе!
Мысли, как согнанные кем-то птицы, в миг разлетелись в его сознании, и афес почувствовал какое-то облегчение от вторжения этого чужого ему голоса.
- Я рад, что ваша мечта сбылась, - глухо ответил он и услышал её тихий смешок.
К ним подошёл торжественный, но вовсе не растроганный император в окружении старейшин рода. Его глаза были тусклыми, бровь строго была приподнята, отражая напряжение, и он, произведя над ними ритуальное отцовское благословение, взглянул в глаза афеса.
Это было одно единственное мгновение, такое скорое, что окружающие их старейшины и любопытные гости не заметили в этом взгляде ничего.
Афес же уловил страдание в глазах отца, который во время процесса не отводил от него своих пронизывающих насквозь глаз и услышал тихую, но внятную фразу, сказанную императором довольно ловко прямо ему на ухо:
- Следуй своему сердцу, мой принц!

6

Планета приближалась постепенно, изменяя свою окраску и размеры. Под лучами звезды, вокруг которой вращалась планета, её поверхность переливалась сотнями тонов и оттенков, словно раскрывающийся бутон. Среди всех тонов преобладал нежно голубой.
За весь полёт всего несколько раз робот - путеводитель обращался к робклобу с непонятными для афеса вопросами.
- Решай, голубчик, сам, - однообразно отвечал робклоб, всякий раз с прекрасной улыбкой, в которой сквозила глубокая, скрытая, но постепенно поднимающая голову внутренняя усталость.
- Мы входим в территориальные сферы галактики Мераламы, - в очередной раз подошёл робот.
- Прекрасно! Готовься к посадке, - ответил робклоб и обернулся к афесу: - Можно садится или хотите полетать, господин афес?
- Садится, - безучастно ответил Ксаиль.
- Я мама Нихоны, вашей жены, - вдруг решилась заговорить маленькая, сухощавая женщина, пребывавшая весь путь рядом с молодыми в расте­рянном волнении, - Зовут меня Христиана Алади. Это по мужу я Алади, а в девичестве была Аради. Какое счастье! Какое счастье, сударь, что вы женились именно на моей дочери! Вас сам Бог послал нам, вы даже не представляете, как я рада этому. Моя дочь вам не даст разочароваться, господин афес. Ни за что не даст! Моя Нихона просто удивительная девушка, вы полюбите её, легко полюбите!
Робклоб обернулся на женщину и, понимающе улыбнувшись, тут же отвернулся к монитору.
Нихона, до сих пор не поднявшая вуали, склонилась к Ксаилю и кокетливо, едва сдерживая восторженный визг, вставила:
- Моя мама, господин афес, она такая простая!
Христиана мгновенно оценила сказанное и нарочито рассмеялась. Было в этом смехе что-то неестественное, напряжённое, что покоробило, сму­тило Ксаиля и погрузило вновь в мёртвое пространство своего подавленного чувства безысходности. Вся его плоть, привыкшая к покою и неподвижности, возмутилась против неустойчивости грядущих дней. До сих пор она, его плоть была надёжно защищена крепкой стеной, врытой в державшую его самого землю, строгими моралями существовавших запретов, невинностью и уверенностью в завтрашнем дне.
Христиана, между тем, продолжала болтать без умолку, какие всё-таки красивые места у них в Асвиле, какое хозяйство можно поднять, а так же о жизни бедных селян, между прочим, не упуская возможности нахваливать свою дочь Нихону. И прехорошенькая, и пригожая, и работящая. Афес уже начал думать, что ему следовало бы сказать ей что-нибудь в ответ, но ничего не мог придумать. Он не мог даже разобраться, что сейчас творилось в его голове, осознавая только мучительное желание пропасть вдруг в глубине Вселенной, растворится в её чёрной мгле.
Нихона прикоснулась к его руке. Он вздрогнул и спросил, как бы в ответ:
- Устали от дороги?
В этот момент Христиана зачем-то подтолкнула дочь и та, опустив голову, подняла свою вуаль.
Глубоко посаженные бледно-серые глаза впились в афеса бессовестным кокетством, и тонкие губы её растянулись в жеманной улыбке. Ксаиль слегка смутился, увидев в этом взгляде какое-то загадочное, коварное выражение, так внезапно отразившееся в глубине её глаз. И в этот же момент афес понял, что она, увы, не та, с которой бы он забыл обо всём на свете и изменил бы своему разбитому чувству отчаяния. На его лице появилась та жалкая улыбка, одна из тех, под которыми скрывают самые ужасные переживания. Не нужно было всматриваться в эти глаза. Не нужно было искать в них что-нибудь нежное, утешающее, необходимое для себя, милое и трогательное, что коснулось бы его сердца. Эти глаза и улыбка не вызывали у афеса никаких представлений о нежности, о страсти, внезапной и сладостной, о которой рассказывал ему старый священник на берегу Корского моря.
Он снова встретился глазами с матерью Нихоны. Её взгляд показался ему изменившимся, смятённым и растерянным. Он тут же поймал себя на мысли, что его разочарование, его желание скрыться и его внезапный страх перед тем, что ему предстоит, - всё это отразилось на его бледном лице и, желая скрыть своё отчаяние, он быстро и прерывисто заговорил:
- Я думаю о том, что такие дни, как нынешний, не часто бывают в жизни. Все мы пережили нечто новое сегодня, ведь так? Я очень взволнован.
Надо было сказать ещё что-то, но он не находил слов, растеряв все мысли и не решаясь даже взглянуть на этих двух чужих ему женщин.
- Надеюсь, теперь вы пришли в себя и хорошо себя чувствуете? - неожиданно холодно с ехидным сарказмом в ответ на его реакцию спросила Нихона.
Афес молчал лишь мгновение, потом вдруг жёстко, но предельно вежливо ответил:
- Благодарю вас, хорошо. Насколько это возможно, после такого потрясения.
При этих словах голос его слегка изменился. Особенно изменились вдруг его глаза. В них, слегка потемневших и ставших густо - зелёными, появилось такое глубокое суровое выражение, какое нельзя было не заметить. Робклоб вновь обернулся на них.
Казалось, что планета завернулась в тончайшую вуаль из голубых и розовых оттенков. И афес видел её уже не в мониторе, а в иллюминаторе. Иногда эта вуаль откидывалась, и тогда обнажалось лицо планеты, а вернее, её небольшая часть, уголок с причудливым именем Асвиль. Он уже видел её зелёные равнины, затянутые белыми облаками и заснеженные вершины гор.
Ещё через мгновение корабль приземлился на одну из этих равнин, на которой виднелось множество кустарников и свежий горный воздух, как молодое вино мгновенно вскружило голову вышедшему из корабля афесу. Мать и дочь молча брели впереди него, пока не добрались до маленького, серого и неприглядного домика, не имеющего никакого, абсолютно никакого внешнего вида. Он стоял почти на окраине селения и казался вовсе одиноким в вечерних сумерках, осевших на многочисленные сады вокруг него.
Жители Асвиля с удивлением глядели на них, постепенно окружая их домик плотным кольцом. Они откровенно разглядывали священника и, пора­жаясь его красотой и величественностью, тихо перешёптывались между собой. А когда афес приветливо поднял руку, толпа вдруг взволновалась и, оживлённо махая руками, они закричали:
- Приветствуем вас, святой отец!
- Добро пожаловать в Асвиль, господин священник!
- Ох, и повезло же Нихоне!
- Освящённый сетиф в Асвиле!
- А Нихона - то, посмотрите! Какая красавица!
Афес шагнул за порог по шарпанной двери вслед за Нихоной, будто бы прятавшейся от селян, а за ними тихо ступила и Христиана.
Ксаиль вдруг встретился глазами с Нихоной; её открытый проницательный взгляд был устремлён прямо на него. И афес почувствовал в этом взгляде немой вопрос, но разгадать, о чём именно спрашивали её глаза в тот момент, он не смог.
Нихона продолжала смотреть на афеса немигающим взглядом.
- Что случилось, Нихона? - устав от её всматриваний, спросил Ксаиль.
Та, словно опомнившись, отвернулась. Что она хотела сказать ему этим? Ему вовсе не показалось, нет! Нихона играла с ним, но названия этой игры он не знал. Он только что видел эту дешёвую неестественность, наигранность, которую мы так хорошо видим у бесталанных актёров! Афес видел сейчас ту ехидную улыбку, которая уже начала рождать в его сердце, в его душе какие-то смутные непонятные вспышки недоумения и обиды.
- Что происходит? - снова спросил он, но та молча удалилась в другую комнату.
Его снова томило желание уйти, покинуть этот дом, оставить этих странных женщин и никогда, никогда не видеться, не встречаться с ними.
- Проходите, господин афес, проходите! - подтолкнула его Христиана, - что же вы в пороге- то? Вы ведь дома теперь, располагайтесь!
Афес прошёл и встал никчёмно среди комнаты, глядя на старуху растерянными глазами. Она же, вдруг уловив, почувствовав своим женским сердцем его отчаяние и тревогу, подошла к нему ближе и ласково, по матерински обняла:
- Что же с вами такое? - прошептала она, - Ну же, не надо так... всё уладится. Поверьте мне!
Прижав его безвольного крепче к своей груди, она продолжала:
- Я помогу вам, не тревожьтесь. Разве я не понимаю? Вы священник. Я всё понимаю. Только не нужно так, она вовсе не плохая, Нихона моя... вот увидите, Ксаиль!
Он с благодарностью обнял женщину, почувствовав мягкий запах её седых волос, выбившихся из-под платка. Но тут же отстранил её, боясь глубже проникнуться в чувства, нахлынувшие на него в этих объятиях.
И она поняла это, отошла в сторону, а потом и вовсе вышла из комнаты.
Сознание его работало лихорадочно и мучительно.
Он понял, что будет оставаться здесь многие несчастные годы и, возможно, никогда уже не покинет этот дом, потому что не сможет быть послушным закону. Он не сможет вернуться к отцу теперь уже до конца своих дней, и мысль об этом была так невыносима, что если бы он мог, он в тот же час прекратил бы своё существование.
- Чего там говорить, очень бедные мы! - услышал он за своей спиной.
Афес обернулся и увидел белокурого, высокого юношу лет семнадцати, который смущённо, но открыто улыбался ему.
- Здравствуй, - сказал Ксаиль, протягивая юноше руку, - Совсем не беда то, о чём ты говоришь.
Юноша сердечно пожал руку афесу, при этом они, как и было положено, прижались друг к другу правыми плечами, и вновь улыбнулся:
- Мне очень приятно оттого, что вы будете жить с нами, святой отец. Меня зовут Содж.
Чем-то этот мальчик напомнил афесу молодых монахов, которым Ксаиль преподавал уроки истории в монастыре. Его улыбка, широкая и искренняя, с распахнутыми мальчишескими глазами очаровала Ксаиля своей неподдельной простотой и добродушием.
- Сколько тебе лет? - улыбнувшись своею грустной улыбкой, спросил афес.
- Шестнадцать, господин! - незамедлительно ответил тот.
- Это мой младший, - добавила Христиана, вошедшая в комнату своим поспешным шагом, торопливо по пути расправляя покрывало на огромной кровати, стоявшей посреди комнаты.
Ксаиль вновь почувствовал в её голосе напряжение, и умело скрытую неловкость. Она машинально потрепала мальчишку за волосы, от чего тот расплылся в довольной улыбке, и ласково усадила афеса на кровать, так как другой мебели в комнате не было. Афес повиновался и заметил, что мало того, что кровать занимает добрую половину комнаты, она к тому же ещё и настолько широкая, что на ней легко уместилось бы пять или шесть тел.
Уловив его удивление, Христиана сказала:
- Это Содж сколотил два бревна, а на них настелил несколько досок. Вот и получилась такая кровать.
Помолчав немного, она добавила:
- В прошлом году мы погорели. Дом у нас был небольшой, но всё ж по лучше этого. Оставшись на улице среди зимы, мы были рады и этому. А ведь в нём всего-то две комнаты: эта, да вон та маленькая. Но там нет окна, Содж с Нихоной забили дыру толстым одеялом на зимние холода, но оно нас спасало немного. В Асвиле очень холодные зимы и такое же жаркое лето.
Христиана расправила складочку на покрывале и вздохнула всей грудью:
- Уж простите нас за неудобства, господин афес.
Афес положил свою широкую ладонь на её маленькую сухую руку и мягко ответил:
- В эти же дни я займусь этими нехитрыми заботами. Не стоит так печалиться, Христиана. Ну, же! Не плачьте!.. Говорю вам, вовсе не беда всё то, о чём вы говорите. В ближайшем будущем мы справимся с этими проблемами.
Посокрушавшись ещё немного, она всё же скоро успокоилась и утёрла капающие из её глаз потоки крупных слёз, после чего произнесла уже более ровным, спокойным голосом:
- Ужинать будем, да спать. Поздно уже.
В этот момент из комнаты вышла Нихона в простеньком, домашнем хитоне, накинутом на острые смуглые плечи и строгим тоном, даже не глядя в сторону младшего брата, велела ему:
- Иди и принеси ужин, Содж. Я уже всё приготовила.
Содж покорно взялся накрывать ужин, сдвинув два высоких табурета вместе и накрыв их пёстрой скатертью. Так называемый стол теперь стоял у кровати и Ксаиль догадался, что ужинать он будет, сидя на кровати, перед этим столом. Ему вдруг стало жаль эту семью, и он принял решение как можно скорее заняться устройством их существования, о чём и размышлял всё время, пока стелились постели и все укладывались спать.
- Нихона моя чуть приболела, господин афес, - шепнула ему на ухо Христиана, пока дочь была в стороне.
Афес непонимающе уставился на неё.
Тогда Христиана вновь потянулась к его уху и прошептала:
- Не надо ничего сегодня. Спите, больна она.
Ксаиль, сообразив, о чём говорит ему эта женщина, не скрывая облегчения, ответил:
- Да, да! Сегодня будем спать.
Ночь тянулась вечность. Афес снова не мог спать. Но теперь его одолевали тяжёлые мысли о будущей жизни, о Нихоне, о том, что он никогда не сможет, никогда не сможет полюбить её. Никогда! А значит, он никогда не узнает, что же это за чувство, о котором помнит до сей поры и лелеет в своей памяти его дражайший друг и учитель аче Равед. Он пытался представить себе, какими делами станет заниматься, чтобы они приносили ему такую же радость, какую приносили ему многочасовые беседы со старым священником о жизни бога, о его делах и заповедях.
Ему всё яснее и яснее представлялась скудная мирская жизнь с её нехитрыми заботами о содержании плоти и размножении. Но может быть, в Нихоне всё же есть что-то, что будет связывать их всю долгую и трудную жизнь?... Дети?..
Этот вопрос его пугал и он, уходя всё дальше и дальше по берегу моря, вновь возвращался мыслями к тихим, но проникновенным словам Раведа.
- Много лет оставаясь без любви в тихой грусти, я казалось, закалялся душой в одинокой скорби, чтобы мужество не оставило меня в служении Господу. И когда появился ты, мой Ксаиль, моя жизнь обрела новый смысл. Главным и любимым моим занятием было смотреть на тебя, я всё пытался уловить первый луч сознания совершенства в твоих глазах, искренне веря, что ты будешь лучшим из многих прибывших мальчиков на Корсе. Ты не можешь себе представить, мой дорогой Ксаиль, как это прекрасно чувствовать себя отцом! Тогда когда в тебе нуждается и просит защиты и помощи пречистое дитя, помыслы которого чисты и наивны. Ты не представляешь, как это прекрасно чувствовать себя огромной глыбой, хранящей святую трогательную тайну детства. Ты появился в моей жизни, в моей душе так внезапно, растворив в моём маявшемся рассудке все прочие грёзы, страхи и недоумения, тем самым навсегда спас меня от безысходности, от неожиданной любви к девушке, которую потерял волею судьбы, как мудрое решение высшего сознания. И я с безумной страстной нежностью целовал твои маленькие руки, когда ты спал, мой мальчик. А когда ты порой плакал, скучая по дому, я плакал вместе с тобой, не в силах смириться с твоим горем, разрывавшим твоё маленькое нежное сердце. Я уводил тебя в поля, к лесам, на водопады, играл с тобой в прятки и во всё, что приходило тебе в голову, мой непоседа! Садился с тобою в тени ветвистых деревьев, и там, впервые в жизни, хотя ты меня и не понимал, раскрывал свою душу, рассказывая тебе о своих горестях, трудах, заботах, надежде и любви. Я разглядывал тебя, когда ты старательно изучал тяжёлые толмуды священных писаний, аккуратно и тща­тельно выводя древние письмена в своей рибе. Дивился твоей любознательности и смышлености, поражаясь твоей любви и привязанности ко мне, и вполголоса повторял, глядя на тебя в часы молебна: " Это мой мальчик! Мой сын!"
Ты посвящал меня в свои детские тайны, в свои мысли, тревоги и ожидания, рассказывал мне о своих страхах и открытиях. Всё это было очень дорого мне.
Однажды на Корс приехал эмил. Я должен был встречать его, затем у нас должна была состояться прогулка по острову, в коей я мог бы показать возможности и необходимость расширения монастыря, но ты, мой мальчик, не отпустил меня. Весь день мы проболтали у водопада, играя в твои мечталки, а когда возвратились, было уже слишком поздно. Солнце село на бескрайние воды, отдавая последний долг уходящему дню, щедро заливая небо небывалыми красками, и эмилу пора было уже возвращаться в Тамми.
Он был немыслимо рассержен, но ты, Ксаиль, подошёл к нему и совершенно спокойно произнёс:
" Как прекрасен Господь в часы нашего восторга! Мы испытываем нечто возвышенное и радостное, упиваясь откровениями нашей фантазии в миг, когда он растворяется в нас. Может, вы знаете, Бог умеет играть?"
Изумлённый твоими речами, эмил подхватил тебя на руки и понёс, на мой страх и волнение, к огромной лоджии, с которой был виден весь залив побережья, залитый уходящим солнцем. Он поставил тебя на перилла и показал на море, где играли с волной дельфины и златобокие сурмы:
" Смотрите, сын мой! Разве может быть всё, созданное Господом строгим и печальным?! Взгляните на это солнце, что рисует вдали в пы­лающих облаках неведомые нам миры с лесами, озёрами и равнинами, что играет своими святыми лучами даже в тени на вашем платье, в ваших виссонах, а как оно, это солнце играет с волной! В листве! В водопадах! А облака! Взгляните, сын мой, видите? Вереница маленького кружевного каравана, там вдруг появилась лань и растаяла, там маленькая лодка с нежным парусом!.."
" Там птица!" - восторженно выкрикнул ты, Ксаиль.
" А вот поглядите, как разыгрались дельфины! - не унимался эмил, - Что им вселяет эту радость?.. А здесь! В глазах восторженного мальчика, что это?!.."
О, мой Ксаиль, ты даже не знал, в те минуты, с кем ты говорил и не представлял себе, как ты восхитил, как растрогал старого эмила своей детской непосредственностью и чистотой.
Он совершенно бессознательно, но так глубоко поддался твоему пленительному и чистому очарованию твоей бесконечно милой и доброй души. И я обрёл это счастье - в общении с тобой, в твоей сердечной, искренней привязанности ко мне, в твоих трогательных откровениях, в коих ты называл меня своим отцом...
Афес открыл глаза. Слёзы намочили его густые ресницы и стекали по вискам на подушки. Он протёр глаза и лицо сухими ладонями и сел в кровати. Луна печально глядела в их окно, освещая всю комнату так, что видны были все предметы, находившиеся в ней.
Вдруг он увидел, что на постели, почти у края кровати лежит Содж, а на всей оставшейся части этого огромного ложа находился только он. Ни Христианы, ни её дочери в комнате не было. Ксаиль в недоумении щупал постели, затем встал, надел штаны и вышел во двор. Дверь тихо закрылась за ним, и он тут же услышал неподалёку от дома, совсем рядом, в листве густого сада тихий, но раздражённый шёпот Нихоны:
- О чём ты говоришь, мама?! Успокоится, когда моя жизнь на волоске?!!.. Мама, а если он всё же узнает?!
- Успокойся, тебе говорю! - строго отвечала громким шёпотом мать, - что за глупая паника?
Голос Нихоны стал неузнаваем.
- О, мама!
- Перестань, Нихона! - вновь заговорила Христиана, - я уверенна, что он ничего не узнает. Я уже знаю, что нужно делать!
Нихона плакала. Её всхлипы были скорее истеричным припадком, нежели просто плачем. Афес постоял ещё секунду и вернулся в дом. Он лёг на кровать, заложив руки под голову, и прикрыл глаза. "Что случилось? Что скрывает от меня Нихона? Она больна, так сказала её мать. Жизнь на во­лоске..." - мысли работали лихорадочно, метались в его сознании, волнуя и тревожа его чистое, доброе сердце. Он закрыл глаза. Она больна. Вот, по­чему Нихона так бледна, вот, почему она так напряжена.
Но спустя ещё некоторое время обе женщины вернулись и легли рядом. Нихона обняла афеса и прижалась к его плечу, мать же легла на край кро­вати, против Соджа и, тяжело вздыхая, стала тихонько засыпать.
- Что с тобой, Нихона? - тихо спросил афес, чувствуя, что она не спит.
Она вздрогнула и подняла голову.
- Вы не спите, господин афес?
- Я слышал, как ты плакала в саду.
Нихона какое - то мгновение молчала, затем, вздохнув, спросила:
- Слышали? Что именно...вы слышали?
- Расскажи мне, Нихона, - мягко попросил Ксаиль, испытывая к ней искреннее сострадание.
Но она вдруг рассмеялась.
- Ах, господин афес, вы такой глупенький! Мне даже кажется, что вы жалеете меня. Но со мной ничего такого страшного не произойдёт, по­верьте! Ах, какой глупенький!
Было в этом смехе что-то неприятное афесу, что вмиг рассеяло его опасения за её жизнь, и он сухо оборвал её:
- Так почему же твоя жизнь на волоске? И чего я не должен узнать?
- На волоске? - пробормотала она и притворно захныкала, - Ну, не сердитесь на меня, господин афес! Прошу вас!
- Почему? - повторил он свой вопрос, и ноздри его подёрнулись от раздражения, вызванного этим притворным плачем.
Она помолчала ещё мгновение и вдруг заговорила:
- Я боюсь, что вы меня не полюбите, господин афес, и я умру от тоски.
Она, действительно, считала, что он глупый? У него перехватило дыхание, и он проговорил шёпотом:
- Я запрещаю тебе, Нихона, лгать мне!
- Но это так, - возразила она, не меняя своего притворного тона.
Афесом внезапно овладел тот яростный гнев, который вспыхивает в добродушном сознании, уязвлённом в самую глубину бессовестной ложью. И он прикрыл глаза.
Чувствуя его раздражение, она снова прошептала:
- Не сердитесь на меня, господин афес. Просто я очень боюсь потерять вас.
И снова он почувствовал это неестественное, натянутое в этих словах, сказанных таким тихим, грудным голосом, ощутив, как ощущает любой мужчина в его ситуации тонкую, но плохо прикрытую игру женщины, орудием которой во всём и всегда был неумелый флирт.
Он ничего не ответил ей и, освободившись от её навязчивых объятий, отвернулся и вскоре уснул, проснувшись, однако, слишком рано.

7

Утро было пасмурным, тучи спустились к земле и обещали долгие дожди.
Туман обнял сады и Ксаиль, поёжившись от этого хмурого вида, медленно пошёл вдоль дороги, разглядывая соседние дома и окрестности селения Асвиль.
Навстречу ему шла молодая высокая сетифянка, постепенно ускоряя шаг и тревожно озираясь по сторонам. В руках у неё была небольшая дорожная сумка.
- Доброе утро! - приветствовал её Ксаиль.
Она взглянула на него с немалым удивлением и улыбнулась:
- Доброе утро, господин афес! Вы, верно, совсем недавно в наших краях?
Ксаиль почувствовал лёгкое першение в горле и, слегка откашлявшись, просто кивнул в ответ.
Они остановились друг против друга и незнакомка с глубокой нежностью в глазах посмотрела на равнину - с горной дороги был виден её бескрайний простор, как всегда затянутый мглистой, голубоватой дымкой. Афес, увидев это, тоже залюбовался этими нежно затуманенными далями, и не мог наглядеться на них.
Дорогу осеняли огромные плодовые деревья, в их густой тени стояла, притаившись, приятная прохлада. Подъём заканчивался, и дорога извивалась по склону, покрытому ягодными кустарниками. А ближе к вершине - была низкая трава; всё было зелено до самого гребня горного кряжа, не очень вы­сокого в этих местах.
Афес тихо сказал:
- Какая красота!
- Скажите, ведь правда, это необыкновенно? - воскликнула сетифянка, - Посмотрите, какое удивительное, глубокое очарование исходит от этих картин! Глядишь отсюда, и кажется, что душа вдруг расправляет свои крылья и восторженно взмывает ввысь, кружит в поднебесье, а потом парит над этой гладью и летит далеко ... в страну наших мечтаний, которую мы не увидим никогда.
Афес слушал молча, исполненный смутных ожиданий, какой-то надеждой, непонятного ему волнения и жадно ловил каждое её слово. Ему и в са­мом деле чудились вдали иные неведомые края, спрятанные в облаках, лазурные и чудесные, недосягаемые, но всегда манящие, словно в детстве.
Она вздохнула.
- Я очень давно не была в Асвиле.
Ксаиль обратил свой взор на незнакомку, она была невероятно прелестна, бледная только от непонятных ему и неизвестных волнений; высокая, тонкая и очень изящная. От неё пахло цветами и ветром. Она была, быть может, немного старше Нихоны, но удивительно естественна и мила.
Что-то ужасно мучило её. Она беспрестанно о чём-то думала, не обращая внимания, а может быть, и вовсе забыв о том, что стоит посреди дороги с незнакомым ей мужчиной и, размышляя, тихо шептала:
- Я так давно не видела этих мест! Боже, нет ничего удивительнее, чем эти прекрасные горы и живописные дали. Здесь мой дом, облака, кото­рыми я люблю дышать и наслаждаться...
Ничего не могло быть удивительнее зрелища этой красивой молодой женщины.
У неё были тяжёлые светлые волосы, собранные в пышный пучок на затылке, строго выточенное овальное лицо с печальным нежно - голубым взором и пухлые губы, слегка приоткрывающие ослепительно белые зубы. Её решительный, умный взгляд придавал необыкновенную привлекательность и своеобразие всему её изящному, хрупкому облику.
Ксаиль глядел на неё и слушал с изумлением, не потому что слова её были какими-то поразительными, а потому, что захватывали его, волновали, и вносили теперь смятение в его мрачные мысли.
А она продолжала говорить всё тем же тихим, но восторженным голосом:
- Знаете, мне кажется, что я словно раскрываюсь, когда вижу эти места. Я вбираю в себя всё, что видят мои глаза, и каждое впечатление прони­зывает меня с такой силой, что я плачу. Плачу от восторга и радости этого ощущения. Ну, вот, посмотрите! Перед нами зеленая круча Асвиля, самая знаменитая среди гор Суджи. Широкий кряж и по нему карабкаются в гору полчища прекрасных садов. Мои глаза вбирают этот лес, эту равнину, и они проникают в меня, заполняя своей зыбкой голубой дымкой и ароматами зеленых трав, бегут по моим жилам и мне кажется, что я сама становлюсь ими. Вы, вероятно, не знаете, святой отец, сколько веков существует Асвиль? Это самое древнее селение, в которое сетифы будто бы специально не впускают цивилизацию Пояса, боясь нарушить его дикое очарование с множеством каменных домишек, пыхтящих глиняными печами и маленькими оконцами, вырезанными в стенах в форме шара. Когда наступает ночь Асвиль, отражая далёкие и близкие звёзды, светит яркими и тусклыми шарами каждого дома и возникает ощущение, что весь Асвиль - это зеркало всего неба. Здесь селяне сохраняют жизнь и быт в том виде, в коем оно было многие века раньше. Именно в этих селениях, как Асвиль, Румми, Паримони, лежащих в глубине гор и равнин, сетифы живут, не нарушая ни единой традиции времён былого прошлого.
Афес внимательно слушал её, чувствуя в её словах незыблемую любовь к Асвилю и восторженную гордость, и он мог бы любоваться ею ещё целую вечность, но она вдруг опомнилась, при этом всё же с достоинством приподняв ломкие брови:
- Ах, простите меня, господин афес! - улыбаясь краями небесного очарования, сказала она, - Я вовсе забылась, целиком увлекшись этой радостью возвращения домой.
- Вы очень давно не были здесь? - мягко спросил Ксаиль, не желая отпускать её.
- О, да! Я не была в Асвиле около семи лет.
- Что же вас заставило уехать отсюда?
Незнакомка вдруг стала грустной, глаза её затуманились, и она искренне ответила:
- Нельзя так просто ответить на этот вопрос, господин афес.
- И всё же? - с подлинным интересом спросил он.
Тогда она, помолчав, снова заговорила:
- Мой отец почему-то не любил меня. И когда мне исполнилось шестнадцать лет, он выгнал меня из дома. Мама пыталась отстоять меня, но он был неумолим, и ей пришлось с этим смириться. Это было семь лет назад. И поверьте, я не раз хотела вернуться в Асвиль, но отец не желал видеть меня, и мать до самой его смерти боялась позвать меня домой.
- А теперь? -с грустью спросил афес.
Она вздохнула.
- Отец умер три года назад, но у меня не было возможности сразу вернуться.
- Почему?
- У меня был мужчина.
- Вы вышли за него замуж?
- Нет.
Афес молча глядел на неё. Её печальное лицо вдруг отразило какую-то тихую душевную боль, и она дрогнувшим голосом, совсем не глядя на Ксаиля, сказала:
- Я поняла, что он вовсе не тот, кого бы я смогла любить, для кого хотела бы жить и ради кого позабыла бы обо всём на свете. Прощайте, госпо­дин афес!
Ксаиль, не мигая, замерев от неожиданного откровения этой очаровательной, хрупкой незнакомки, глядел ей вслед, пока она не скрылась в садах.
А когда он пришёл в себя, то почувствовал необыкновенное вдохновение и лёгкость, какую часто испытывал после долгих, проникновенных разговоров с аче Раведом на берегах священного Корса.
И, ушедший далеко к равнинам, он долго и вдохновенно молился, размышлял, дышал почвой и клубящимся туманным воздухом, после чего вернулся в Асвиль и прямиком зашёл к местному плотнику.

8

Ариза, жена старого плотника, седая, энергичная старушка с атласистой, как тонкая бумага, и душистой кожей смотрела на него в полном удивлении - тем любопытствующим взглядом женщины, желающей всё знать.
- Вы, верно, афес? - наконец вымолвила она.
Ксаиль улыбнулся ей своей неотразимой улыбкой и, окончательно покорив её, ответил:
- Меня зовут Ксаиль Рамис. Я действительно афес, тот самый, что вчера женился на Нихоне Алади. Я могу увидеть плотника Чара?
И, целуя руку этой старушки, он почувствовал лёгкое благоухание, точно кто-то открыл коробку свежей, цветочной пудры. Она продолжала дер­жать его в дверях, с умилением разглядывая его благородный образ и тогда Ксаиль, улыбнувшись её растерянности, вновь спросил её:
- Так могу ли я видеть плотника Чара?
Она с радостной восторженностью распахнула двери и воскликнула:
- О, Чар! Этот благородный мальчик, он священник! Тот самый афес, что женился на Нихоне Алади. Как вы милы, афес Ксаиль!
Она влюблёно разглядывала его с головы до ног, подталкивая в комнаты, пропахшие свежим деревом, совершенно не давая ему возможности сму­щаться:
- Проходите, господин афес! Плотник Чар мой муж. Он глухой...
- Я не глухой, Ариза, - протестующе произнёс крепкий коренастый старик, появившийся в дверях так внезапно, что жена его слегка вздрогнула.
Он протянул сразу обе руки афесу и тепло, словно встретил давнего друга, обнял его.
- Приветствую вас, господин афес! Очень рад видеть вас в моём доме. Наверное, очень трудно привыкать к нашему быту после Корского мона­стыря?
Афес улыбнулся:
- Потребуется немного времени, как и для всего нового, господин Чар.
- Да, да, - согласился старик, приглашая афеса следовать за ним.
Они присели в небольшой гостиной, и старик выжидающе уставился на Ксаиля.
- Мне бы хотелось просить вас о помощи, дорогой Чар. В доме Христианы Алади нет даже стола, - сказал афес и пытливо взглянул в глаза плотника.
- Знаю, - ответил тот, - Содж не раз приходил ко мне по этому поводу, но ничего из этого не вышло.
- Почему?
- Мне тяжело заниматься этим ремеслом теперь, когда я так стар. Шутка ли, господин афес! Старый я, очень старый! - Чар выдвинул тяжёлый ящик с инструментами и показал их Ксаилю, - Глядите-ка, афес, что бы их держать в руках, нужна сила. Я предложил Соджу помочь мне, но мальчишка один кормит семью и работу в поле оставить ему не выгодно. Он, разумеется, отказался, и пришлось оставить эту затею.
Ариза поставила перед афесом чашку с травяным чаем писцилла, разбавленным душистым соком дювари.
- Попробуйте древний напиток, господин афес. В полях Асвиля богатый писцилл.
Ксаиль сделал два - три глотка и почувствовал лёгкое ароматное дыхание Асвильских полей.
- Ничего подобного никогда не пробовал, - улыбнулся он выжидавшей оценки женщине и, увидев, что удовлетворил её, вновь обратился к Чару: - Быть может, мне вы позволите помочь вам?
Чар изумился:
- Вы хотите сказать, что вы решились заняться плотницким делом?
- Да, мастер.
- А как же ваш сан? - удивился старик и Ксаиль с едва заметным сожалением вздохнул:
- Сроки моей службы закончились на острове, и теперь я свободен заняться любым мирским делом, какое придётся мне по душе.
Чар некоторое время задумчиво глядел на Ксаиля, размышляя над его словами, после чего с уверенностью ответил:
- Я уверен, что у вас получится, господин афес. Это очень древнее и прибыльное ремесло. К тому же в Асвиле нет плотников, кроме меня, а для меня будет великой честью научить вас этому ремеслу. Мы начнём прямо сейчас же, но сначала позавтракаем.
- Сейчас же?! - удивился афес.
- Конечно же, сейчас, господин афес! Разве, вы против?
- Нет, вовсе нет! - улыбнулся Ксаиль, - Я согласен начать прямо сейчас, дорогой мастер!
Ариза засуетилась вокруг стола, накрывая завтрак и попутно выставляя, словно напоказ, причудливые статуэтки из риса, и тихонько приговаривала:
- Очень хорошо, что вы решились, милый Ксаиль, стать плотником! Чар давно хотел передать своё ремесло достойному ученику, но достойнее вас, господин афес, быть не может. Вам, действительно, не будет равных!
Уже тем же вечером, выйдя из их дома, Ксаиль направился в сторону своего дома, медленно неся на плечах аккуратно выструганный, в форме косого ромба небольшой стол.
Когда он почти уже дошел до хижины Христианы Алади, его привлёк свет в окне - тёплый и слегка матовый, вытеснявший круглую, каменную раму, и афес чуть ускорил шаг.
И вдруг его охватило отчаяние.
Он не мог точно определить, что именно его ввело в эти ощущения, и не сумел бы объяснить себе, откуда взялись этот душевный гнёт и неодолимая тоска.
Ксаиль опустил ношу на каменистую дорогу и остановился.
Ветер ласкал его лицо. Вокруг виднелись маленькие, но такие тёплые огни, множество шарообразных огней, свет окон домов; а дальше, по ту сторону гор - затаившиеся в вечерних сумерках гигантские тёмные скалы. Он спрашивал себя: " Что же со мной такое?" - и старался доискаться причинны в своей душе, но сердце его бешено колотилось, виски давили необъяснимые силы, и он чувствовал от всего этого невыносимую грусть, сжимавшую его бедное сердце и парализующую его рассудок.
Но тут дверь его дома распахнулась, и он увидел на свету дверного проёма незнакомую фигуру, чей - то изящный силуэт, скользнувший в густой сад. Ксаиль приблизился к дому и вошел в освещённую ярким светом комнату. Поставив среди залы стол, он прошёлся по комнатам, но они были пусты. Тогда афес снова шагнул за порог, и на него совершенно неожиданно налетела чья-то тень. Ксаиль отшатнулся, услышав испуганный женский выкрик, и пробормотал, вглядываясь в темноту:
- Кто вы?
И тут же услышал голос, который уже слышал сегодня:
- Афес?!.. Господин афес?
Они оба шагнули за порог, что бы лучше разглядеть друг друга на свету, в доме, и Ксаиль изумлённо вскинул бровь:
- Вы?!
Незнакомка, встретившаяся ему утром на пустынной Асвильской дороге, с не меньшим удивлением смотрела на него:
- Что вы здесь делаете?
И вдруг она прикусила краешек нижней губы, и глаза её рассмеялись от пришедшей на ум догадки:
- Так, Нихона вышла замуж за афеса?! Вы и есть муж моей сестры?
В этом смешливом прищуре её ясных голубых глаз афес угадывал добродушную усмешку, как безграничное обаяние, и совершенно искренне он произнёс:
- Я рад вас видеть здесь. Так это и есть ваш дом?
Она, чуть смутившись, улыбнулась:
- Да, господин афес, это мой дом.
- И Нихона ваша сестра?
С искренним сожалением спросив об этом, афес поймал себя на мысли, что был бы счастлив, если бы его женили на этой девушке, взгляд которой волновал его разум и проникал в самую глубь сердца.
- О, да! Нихона моя сестра, она младше меня на три года, - отвечала ему незнакомка, и Ксаиль с удивлением подметил, что она вовсе не похожа на свою сестру.
Вдруг она засуетилась и захлопотала, усадив его ужинать, так как время было уже позднее. И она молчала, так же, как и он, погрузившись в свои тихие мысли.
Наконец, афес решился заговорить с нею:
- А ведь я не знаю, как вас зовут?
Она обернулась к нему и склонила голову, как было положено для молодых сетифянок, слегка потупив взор:
- Меня зовут Тиана, господин афес.
Он дрогнул, почувствовав прилив мучительной тревоги, вдруг охватившей его вновь, когда она обратила на него свой нежный и полный смятения взгляд.
И он понял, что уже видел её чудное лицо в своих снах на Корском острове; он помнил, что уже видел эти глубокие, как небо, облака её глаз, эти тонкие изящные черты её лица, и эти полные нежно-розовые губы, слегка помазанные прозрачной помадкой.
Афес откровенно любовался её простым очарованием, пока Тиана не отвернулась от него, скрывая лёгкий румянец, нежный, как бенгальская роза на снегу.
И он почувствовал нечто, вроде упрёков совести, вернее какой-то стыд за сумасбродное поведение и всё же не смог отвести своего жаждущего взгляда от этого чрезвычайно хрупкого и грациозного создания. Его настойчивое внимание смутило её, и она отошла к окну, словно боясь, что он бросится к ней сейчас или просто сожжёт её очарованием своих необыкновенно магнетических глаз.
Она мгновенно поняла, что любит его. Любит теперь, как любила раньше в своих снах и мечтаниях, безумно ища его в многочисленных городах; она поняла, что теперь будет любить его всю свою жизнь. И от этого она испытала глубокую благодарную радость, нежную и совсем новую для неё чудесную радость, потому что он был рядом, совсем близко. И она теперь понимала, что рождена была для него.
Ксаиль же тщетно пытался остановить себя, но недомогание, то самое недомогание, которое он не раз испытывал, живя в монастыре, делало с ним теперь что-то необъяснимое. Он совершенно бессовестно разглядывал её изящный стан, спину - высокую и сильную, округлые крепкие бёдра и длинные белые ноги, легко угадываемые из-под узкой длинной юбки с разрезами выше колен.
" Счастливы лишь те, чьи ощущения так остры, что причиняют боль, кто воспринимает их, как потрясения и наслаждается ими, как изысканным лакомством, - услышал он вновь голос старого аче Раведа, - Ведь именно их нужно осознавать, как переживания, и, упиваясь ими, испытывать самое острое блаженство или же самые мучительные страдания."
Афес поднял на священника глаза, удивлённый его речами, как и всем тем, что слышал от него в минуты откровения. И аче рассмеялся, увидев изумление юноши:
- Мой мальчик, неужели ты думаешь, что, закончив духовную службу в этом монастыре, ты не сможешь жить иначе? Найдётся птица, Ксаиль, которая восхитит тебя своим полётом и ты полетишь за ней. Полетишь, не ведая мира, мчась за нею, пока не оставят тебя живые силы!..
- О чём вы, аче? - недоумевал Ксаиль.
- О любви, сынок! О великой любви, которую вселил Господь в твоё сердце, когда ты ещё находился во чреве своей матери, мой Ксаиль!
Старик вновь улыбнулся и вышел из кельи, не дав афесу вымолвить хотя бы одно слово.

9

Ксаиль растерянно осмотрелся вокруг. Комната была пуста, а во дворе дома слышались голоса Нихоны, Тианы и их матери. Все трое они вскоре появились на пороге, и Христиана тут же бросилась к афесу, возбужденная радостью встречи с дочерью Тианой. Она обняла его и принялась быстро и восторженно говорить:
- О, дорогой наш, Ксаиль! Простите нас, простите за то, что мы оставили вас на долго одного. Вы не представляете себе! Мы едем встречать Тиану в Тамми, и ждём её утренним рейсом из Хенга, а она приезжает ночным рейсом и с утра ждет нас дома, в Асвиле! Целый день, господин афес! Вы познакомились? Куда же вы пропали с утра?
Нихона молча вытянулась на кровати и безразлично глядела на мать, не скрывавшую своей радости. Та продолжала целовать и обнимать возвра­тившуюся Тиану, припадая время от времени губами к ее рукам, и твердила:
- Доченька моя! Дитя моё, Тиана! Сколько лет тебя не было, и я совсем не знала, как и чем ты живёшь. Мне было неизвестно, хорошо ли тебе или плохо, и лишь один бог ведал о моих страданиях, которые пришлось пережить моему сердцу вдали от тебя, дитя моё!
Сквозь эту тираду слов Нихона протяжно вставила:
- Ах, мама! Я так устала!
Но Христиана же не слышала ее, рассказывая неизвестно кому, как нелепо все - таки у них вышло встретить бедняжку Тиану, как она боялась, что ее дочь вдруг передумает возвращаться, и губы Нихоны злобно подернулись от обиды.
Ксаиль молча слушал ее, чувствуя в нотках голоса Христианы невысказанные тревоги и страдания, не упуская слухом мягкий смех Тианы и сухие вставки Нихоны.
Вдруг Тиана спросила:
- Ну, хорошо, а где же Содж? Мама, разве он был не с вами?
Христиана рассмеялась не столько самому вопросу, сколько голосу дочери, такому долгожданному, тревожащему ее по ночам долгие годы, голосу дочери, которую не видела столько лет.
- Да, может быть, гуляет мальчишка, - ответила она, любуясь Тианой, - Или с полей еще не пришел! Ты ведь не знаешь, он работает у нас, корми­лец наш. А теперь вот, афес появился, станет много легче. Ты не волнуйся, Тиана, придёт он.
И она вновь принялась рассказывать о своих похождениях в Тамми, пока они ее ждали из Хенга, какой большой город Тамми, о свадьбе афеса и, держа в своих руках хрупкие ладони Тианы, плакала:
- Господи, сколько лет! Сколько лет, дитя моё!.... Я боялась, что ты не простишь мне своих скитаний, Тиана!
В глазах Тианы мелькнула влажная грусть, но она справилась с ней и нежно обняла мать.
- Что ты, мамочка! Я каждую минуту все эти семь лет чувствовала твое присутствие. Мне всегда чудилось, что ты рядом, мама.
Христиана, растроганная этими словами, разлилась в словах благодарности, ласково целуя руки дочери.
В эти минуты Ксаиль увидел, как много страдала эта бедная женщина, как она не спала ночами, думая о Тиане оставленной на произвол судьбы, какой пытке было предано материнское сердце чудовищным решением своего мужа.
Тиана бросила на афеса быстрый взгляд.
Глаза их встретились, и она почувствовала в его взгляде такую страстную, такую тёплую ласку, что вся затрепетала. И мысленно, тем немым, внутренним голосом, который кажется сердцу женщины таким громким в безмолвном её смятении, она без конца повторяла: " Я искала его столько лет! Я ждала именно его!"
В висках афеса забился пульс, и он молниеносно вышел из дому.
Теперь он понял, что полюбил.
Теперь он осознал, что встретил ту самую любовь, которая бушует в молодой крови и ради которой все живое способно на невозможное. Он понял, что увидел ту птицу, чей восхитительный полет взбудоражил его душу, но за которой он не полетит никогда, потому что судьба распорядилась по- своему, а законы велят ему теперь забыть увиденное.
Быстрыми шагами он удалялся всё дальше и дальше от дома и, может быть, ушёл бы вовсе, ибо любовь против закона была для него страшнее му­кой, чем сам закон о браке.
Но вдруг он услышал где- то совсем рядом голос Соджа:
- Господин афес!
Ксаиль остановился.
На дороге никого не было: ни впереди него, ни позади. Из густых зарослей, растущих вдоль дороги, он вновь услышал:
- Господин афес!..
Ксаиль в темноте нащупал лежащего в траве Соджа, почувствовал его слабое обмякшее тело и, приподняв его голову, спросил:
- Что с тобой? Почему ты не встаёшь?
- Я не могу, - слегка задыхаясь, ответил юноша и Ксаиль окончательно понял, что его дела плохи.
Он ловко подхватил мальчишку на руки и понёс домой.
- Что с тобой случилось? - спрашивал он юношу, но тот, склонив голову на плечо афеса, молчал.
- Содж! - афес слегка тряхнул юношу в руках, - Содж! Что с тобой?! Потерпи, мы уже недалеко!..
- Я терплю, афес, - прошептал Содж и почему-то добавил: - Простите ее ...
Афес шёл быстрым шагом и как только оказался у двери дома, толкнул её ногой.
Христиана с Тианой, продолжавшие всё это время болтать о том, о сём, подскочили и подхватили юношу, укладывая его на кровать, рядом с крепко спавшей Нихоной.
- Что стряслось?! - завопила Христиана, - Содж, что с тобой?
Но юноша молчал, и глаза его были закрыты.
В глазах Тианы блеснули слёзы, и она вместе с Ксаилем судорожно ощупывала брата, не без ужаса реагируя на кровавые пятна в одеждах мальчишки.
Ксаиль резким движением рванул одежду, и обе женщины увидели глубокую резанную рану на левом боку юноши.
Христиана зарыдала:
- Что же это?! Что это?...Господи, неужели он умер?!
Тиана вцепилась в руку Ксаиля и задрожала.
- Он жив? Скажите, господин афес, он жив?
Ксаиль же молча высвободил руку и склонился над Соджем.
Через какое-то время он выпрямился и спокойно сказал:
- Он жив. Рана не сквозная. Принесите чашу воды и бинты.
Ещё раз и ещё, в течение всей ночи, афес убеждался, что юноша выживет. Он сделал всё, что мог для этого мальчика, всё, чему его учил когда-то старик Равед.
Тиана не сомкнула глаз, несмотря на дикую усталость, то и дело, меняя повязки Соджа, и готовя новые пластыри и стерилизованные бинты. Хри­стиана, заплаканная и уставшая благодарно глядела на них и ждала, когда ресницы сына хотя бы раз вздрогнут, что бы она увидела, что он действи­тельно жив. Она беспрестанно думала о том, что же могло случиться с её сыном, кто в тихом селении вдруг напал на невинного юношу с целью убить его? Ни в какие времена Христиана не слышала о подобном в Асвиле, что же случилось с ее мальчиком?
Нихона спала крепким сном и, сколько не пыталась сестра разбудить её, она не просыпалась. Под утро Христиана, наконец, уснула у ног сына, не справившись с усталостью и покорившись силе сна, сковавшего её тело. Тиана подняла повисшую с постели руку Соджа, положила её на одеяло, и глаза её подернулись прозрачной влагой. На тёмных длинных ресницах задрожали слезинки. Она пыталась сделать так, чтобы Ксаиль не заметил этого, и отошла к окну.
Но афес проводил её внимательным взглядом и спокойно произнёс:
- Прошу вас, Тиана, всё позади.
Она хотела что-то ответить, но не смогла, а между тем стеснённому сердцу, переполненному горечью, так нужно было открыться. И она больше не в силах была сдерживаться и, закрыв лицо руками, чтобы не видны были слёзы, заговорила:
- Кто мог поднять руку на Соджа? Почему это случилось с ним? Я так испугалась!...
- Быть может, драка с мальчишками? - предположил афес.
- Нет, нет, господин афес! Он вовсе не такой! Содж с самого детства добрый и безобидный... нет, нет! Просто... в этом селении, на вид таком спокойном, никогда... никогда не было покоя нашей семье. Эти бесконечные укоры и насмешки, тайные перешептывания за нашей спиной!..
Ему были видны только маленькое её ухо и полоска гибкой шеи, уходившая под воротник платья из лёгкой ткани, и он был глубоко взволнован жалостью и внезапной нежностью, охвачен бурным желанием взять её под защиту, скрыть её от всего мира, хотя он не понимал всего того, о чём она говорила сейчас. Он просто видел, как ей больно, как она страдает, и его душа прониклась глубоким состраданием этому горю, этим слезам, полным мучительного очарования.
Он подошёл к ней и безотчётно, не размышляя, как успокаивают плачущего ребёнка, обнял её за плечи. И вдруг рука его ощутила, что её сердце бьётся быстро-быстро, словно у пойманной птицы. Эти толчки торопливо передавались по руке его собственному сердцу, и оно тоже забилось быстрее.
Тиана вдруг успокоилась на его груди, прильнув головой к нему, отвела руки от покрасневшего, но по-прежнему красивого лица и, быстро отирая слёзы, сказала:
- Зачем это я?!.. Глупая. Забудьте про всё, пожалуйста... Обещаете?
Ксаиль отрицательно покачал головой и прижал её к себе. Тиана всем своим существом ощутила в этот миг его силу, нежность, желание защитить, уберечь её и она не смогла отстраниться, хотя взглянуть на него так и не посмела.
Спустя мгновение он отпустил её и молча подошёл к Соджу. Слушая его дыхание, он тихо произнёс:
- Вам необходимо поспать, Тиана.
Она молча смотрела на него, пока он не глядел в ее сторону.
Тиана думала теперь о том, что он не может быть с ней, что он не принадлежит ей, и они никогда не смогут прикоснуться друг к другу. О, Боже! Она совсем не имела права на него, на его объятия, на его любовь. От этих мыслей душа ее застонала, сердце сжалось в тоске, и дыхание стало прерывистым и тяжелым.
- Господин афес! - чуть задыхаясь, сказала она, - это, наверное, безумие, но я.... Я и вы...Боже мой, Ксаиль!
Он резко обернулся.
В его глазах отразилось ясное понимание смысла этих бессвязных слов, но это были глаза священника, непорочного пастыря, который невольно уловил ее тихое признание в безвольном грехопадении. " Я нужен ей! Нужен так же, как она мне!" - пронеслось в его голове.
И он ответил:
- Послушайте, Тиана. Может быть вы единственная, кто считает, что это безумие.
И тогда она увидела, как он смотрит на неё, как подёрнулись его губы, будто он произнёс само создавшее любовный поцелуй, и она вдруг поняла, что значит "принадлежать" любимому, ибо любовь всё отдала во власть ему. В конце концов, он подошёл к ней вновь и тихо сказал:
- Всё, что у меня есть, даже моя жизнь, принадлежит вам, Тиана.
Она резко отвернулась от него, чтобы не повторить те же слова, которые неудержимо рвались из её груди в порыве нежности, повлёкшей её к нему.
В этот момент Содж открыл глаза и увидел, как афес коснулся руки Тианы, потом взял ее ладони и нежно поцеловал их, как целовал ему ладони аче Равед в минуты отцовской нежности. И, подняв свой грустный взор на нее, Ксаиль добавил:
- Вы явили мне то, что я хотел встретить в своей жизни. Любовь, которую я познал в своей душе, любовь к вам, моя Тиана, оставляет меня бла­годарным вам и Господу до конца моих дней!
Содж улыбнулся и закрыл глаза, промычав при этом притворное пробуждение.
Тиана с афесом бросились к нему:
- О, Содж!
- Ты, наконец, пришёл в себя!
Тиана точно так же, как и афес присела у кровати на коленях и ласково поцеловала мальчишку, закрыв измученные глаза.
Содж распахнул голубой взор и теперь легко покрывал поцелуями мягкие щёки сестры, прошептав пересохшими губами:
- Тиана, ты вернулась. Я не смог встретить тебя, но я так рад видеть тебя, Тиана! Не уезжай. Я так скучал...
Она нежно целовала его в нос, глаза, щеки и подбородок и так же тихо говорила:
- Я тоже скучала по тебе, мой маленький Содж! И я тоже рада видеть тебя!...
- Что с тобой случилось, Содж? - выдержав должную паузу, спросил его афес.
Тот вдруг нахмурился и уткнулся лицом в грудь прижавшейся к нему Тианы.
- Содж, милый! - заговорила она, - Прошу тебя, расскажи, что с тобой случилось? Кто это сделал с тобой?
Было видно, что Содж не оставлял мольбы Тианы без ответа, потому как мучаясь и переживая, он всё же потянулся к её ушку, и тихо произнёс:
- Сын Лимеры Болиссо сказал мне, что Нихона вышла замуж за афеса порочной. К тому же, он нагло добавил, что кузнец у неё был не один.
Афес понял, что Содж не желает посвящать его в свои секреты, и деликатно вышел из комнаты.
На улице уже светало, и Ксаиль направился, в долину, чтобы поблагодарить Господа за жизнь Соджа и за любовь, которая нечаянно всё же нашла его в Асвиле, хотя для самого афеса это было и началом и уже концом этой трогательной встречи.
Естественно, афес понимал, что никак не может нарушить брачные узы, осквернить обряд, и с отчаянием осознавал, что Тиана также не способна посягнуть на честь сестры Нихоны.
Час спустя он вернулся, мрачный и бледный. Ему хотелось побыть одному, разобраться в хаосе взволнованных мыслей и чувств, в том смятении, которое открывает нас на пороге нежданной любви, но он думал ещё и о Содже. Ему хотелось поднять парнишку, к тому же узнать, кто посмел причинить ему боль и ещё его мучил вопрос, кого просил простить Содж в ответ, когда он нёс его в ночь домой, совершенно бессознательного.
Между тем за ним теперь неотступно следовал нежный образ Тианы.
- Как самочувствие, Содж? - спросил он, как только вошел в дом.
Содж растянулся в своей широченной улыбке, а Христиана ласково потрепала его волосы:
- Если бы не вы, господин афес, мы бы и не знали, что делать! Мы очень благодарны вам, дорогой Ксаиль!
Нихона, сидевшая за столом, который еще отдавал ароматом свежего дерева, добавила:
- К тому же, мы благодарны вам за этот стол. Вы, наконец, уговорили этого противного старика. Сколько вы ему заплатили?
- Кто сказал, что я заплатил Чару? - сурово спросил афес.
Нихона переглянулась с матерью, которая с укором глядела на нее, и протянула:
- Мне известно, что Чар отказывал нашему Соджу. Наверное, потому что нам не чем заплатить? Разве не так, Содж?
- Нет, не так! - сухо ответил ей брат и отвернулся.
Поняв, что попала в неловкое положение, Нихона нарочито рассмеялась:
- Ах, я все не правильно поняла!
- И все равно, спасибо вам, господин афес! - поспешила ей на помощь Тиана, тут же опустив свои глаза, не в силах скрыть свою нежность к афесу при воспоминании о его словах.
Она улыбнулась тихонько сама себе, смущаясь и стыдясь этой радости и нежности.
Содж внимательно следил за Тианой, а Нихона замолчала, обиженная холодностью афеса и молча наблюдала за тем, как он, не говоря ни слова, сменил повязки Соджа, внимательно и осторожно обработав его рану.

10

Вечером Христиана, желая смягчить обстановку, спросила за ужином:
- Ну, дочки, что завтра делать будете?
Тиана, не дожидаясь ответа сестры, ответила:
- Я поеду в Румми, мама. Там у тети Лорты есть работа для меня в ее раскройном цехе.
Ксаиль почувствовал в груди горькое жжение досады и, так как ничего не мог сказать на это, он перестал есть.
Нихона, не скрывая благодушной улыбки, вставила:
- Здесь и так много народа, мама. Тиане, конечно же, лучше уехать!
- Нет, - побледнев, произнесла мать.
Содж, лежавший в тот момент на кровати, тихо заплакал:
- Нет, Тиана! Не уезжай!
Но утром Тиана все же собралась в путь, надев теплую муфту и, перекинув через плечо лёгкую мантильку, отправилась в дорогу.
Нихона, глядя ей вслед, сказала:
- Бродяга.
Услышав это, Содж взмолился, глядя прямо в глаза афесу:
- Умоляю вас, верните ее! У нее есть дом, она не бродяга. Умоляю вас, господин афес!
Христиана заплакала, сидя в углу комнаты, и афес рванулся к двери.
- Нет! - завопила Нихона, - Пусть идет! Ей нет места в нашем доме!
Но эти слова лишь ускорили шаг Ксаиля, и он выскочил из дома.
Тиана шла по дороге мелкими, торопливыми шагами, опустив белокурую голову, и когда она услышала голос Ксаиля, пытавшегося остановить ее, пошла еще быстрее.
В тот самый момент Ариза, жена старого плотника находилась вблизи от дороги и, увидев ее ещё издали, афес осторожно подхватил Тиану под руку так, что бы не скомпрометировать ее:
- Тиана! Не уезжайте, прошу вас, - сказал он, - Содж и ваша мать.... они не хотят. Прошу вас, не оставляйте их!
Ариза изумленно вскинула брови.
Тиана переспросила:
- Они не хотят?
- Да, - ответил он, - ваша мать в слезах.
- Моя мама? Она плачет?..
Тогда он взял ее за руку и осторожно, по мальчишески потянул ее за собой. Она одернула руку:
- Прошу вас, господин афес! Мне нужно уехать, я знаю. Отпустите меня, умоляю вас!
- Что это там происходит? - спросила подошедшая к Аризе Лимера Болиссо.
Та пожала плечами и деловито предположила:
- Кажется, Тиану снова выгнали из дома.
Обе женщины с интересом вглядывались в лицо Тианы, пытаясь угадать по выражению ее глаз, что же там такое говорит ей красавец афес.
- Так значит, Тиана, вы уезжаете из- за меня? - скорее грустно, чем виновато спросил афес Ксаиль.
- Да, господин, - тихо ответила она, не смея даже взглянуть на него.
- Тиана, - сказал он, - Не нужно уезжать из дома. Поверьте мне, я сейчас думаю о вашей матери, о Христиане.
Лимера Болиссо, тщетно пытавшаяся, так же как и Ариза что- либо услышать, вздохнула:
- Боже мой! Бедная Христиана. Одна дочь хуже другой.
- О чем это ты? - все еще прислушиваясь к невнятному разговору на дороге, отозвалась жена плотника.
Лимера Болиссо, стыдясь собственных слов, ответила:
- Нихона вышла замуж, будучи порченной! А Тиана, как видно тоже не робеет, где надо быть скромнее. И как это Нихоне повезло выйти за афеса?
Ариза глядела на нее с удивлением, потом вдруг прищурилась:
- С чего это ты взяла, что Нихона была порченной?
Та с заговорщеским видом отвела соседку в сторону, будто боясь, что их услышат Ксаиль с Тианой, а потом вдруг выпалила:
- Мой сын сказал мне, что знался с ней и не раз!..
Ксаиль шел рядом с Тианой, опустив голову и, лишь когда они приблизились к дому, тихо сказал:
- Это было бы самое страшное страдание, Тиана, знать, что вас нет рядом.
Она подняла на него нежно голубой взор и едва сумела справиться с нежностью, перехватившей ее рассудок, и, как только она шагнула за порог, афес тут же направился к плотнику.
Ариза с плохо скрываемым любопытством сразу же спросила его, как только он появился на ее пороге:
- Что же, господин афес, Тиана хотела уехать сегодня?
- Содж немного приболел и она хотела пойти за врачом, - любезно ответил Ксаиль.
- Да? - даже не скрывая недоверия, воскликнула женщина.
- Я остановил ее, потому что сам кое -что смыслю в этой науке! - не сдавался афес.
Мгновение Ариза смотрела на него оценивающим взглядом, после чего мягко заметила:
- Осторожно, господин афес, эта семья на глазу у каждого в нашем селении.
Помолчав одно короткое мгновение, Ксаиль вдруг спросил не без иронии:
- Может быть, селяне знают, чем заболел Содж?
Ариза открыла рот, чтобы ответить афесу, но в этот момент вошел Чар, и она спешно принялась за дела, хотя было видно, как ей хотелось отве­тить ему.
Старик поприветствовал Ксаиля и слегка встревожено спросил:
- Что с вами, афес? Вы будто измучены чем- то?
- Привыкаю к новой жизни, мастер, - улыбнулся в ответ Ксаиль.
Плотник понимающе закивал головой и увлек афеса в мастерскую. Ариза с сожалением посмотрела им вслед и, вздохнувши, продолжила заниматься своими не хитрыми делами.
И пока старый плотник рассуждал о том, как сложно привыкнуть к новым условиям и внезапным переменам, афес беспрестанно думал о своей семье, о Тиане, о страданиях Христианы.... и снова о Тиане.
Чар, заметивший его уныние, бросил на афеса быстрый подозрительный взгляд и спросил:
- Сложно представить себе, мой дорогой афес, что ввело вас в такую хандру?
Ксаиль вздохнул и молча принялся за работу.
Еще некоторое время Чар наблюдал за афесом и вновь спросил:
- Что тяготит вас, Ксаиль?
Но и теперь афес промолчал.
Тогда старик взялся за работу и, уже не глядя на Ксаиля, продолжал говорить, будто с самим собою:
- Конечно же, семья Христианы Алади не для священника. Слишком много неприглядных событий на судьбах этих женщин. Вас тяготит этот факт?
Афес, считая, что оскорбит старика своим длительным молчанием, коротко ответил:
- Нет, мастер.
Тогда Чар оставил свое занятие и подошел к афесу:
- Получается ли у вас обрабатывать молодое дерево?
- Это видно лишь вам, мастер.
Старик внимательно рассмотрел изделие, над которым работал Ксаиль, и лицо его стало довольным. Он вернул аккуратно выструганный предмет и сдержанно произнес:
- Вы талантливы, Ксаиль.
- Моя семья, - не выдержал афес, - меня удручает неблагополучие моей семьи. Я не приемлю брак так, как обязан. Я не могу смириться с безволием в собственной жизни и тоска, безграничная, отчаянная тоска разрывает мою душу, режет мое сердце, лишает рассудка и смысла в моем существовании!
- Вы до сих пор непорочны, господин афес? - неожиданно спросил старик. Афес вспылил:
- Мы говорим о разных вещах, мастер!
- И все же ответьте мне, - спокойно произнес Чар.
Наступило недолгое молчание между ними и, спустя некоторое время афес смиренно признался:
- Даже мысль об этом отягощает мое существование. В ней все так неестественно, и слова, и улыбка, и слезы. Она совсем не то, что могло бы тронуть меня, восхитить, заставить надеяться на будущее. Я словно в плену двух сжигающих мое нутро чувств - безысходности и ожидания нового, не ведомого мне.
Охваченный новыми мыслями, Ксаиль вдруг замолчал и Чар, выждав недолгую паузу, произнес:
- Дорогой афес, то, что вы говорите, понятно мне. Но я хотел бы уберечь вас от некоторых неприятностей. Как бы вы не сопротивлялись воле общинного решения, вы, господин афес, обязаны выполнить свой супружеский долг рано или поздно. А потому говорю вам, быть может, вам и повезет, что вероятнее всего, и вам разрешат развод с Нихоной Алади.
- Что это значит? - недоверчиво спросил Ксаиль.
Тогда Чар, едва сдерживаясь, чтобы не выложить афесу все, что он знает о Нихоне, доверительно и утешающе ответил:
- Если ваша жена, господин афес, окажется порочной, то по законам сетифов вашего Пояса, вы имеете право получить право на развод.
Они посмотрели друг другу в глаза долгим пристальным взглядом, не говоря ни слова, и афес погрузился в тайные размышления, о которых, как видно, догадывался лишь только старый мастер.

11

Вернувшись домой, афес бессильно опустился на кровать; горе и заботы, понемногу вытеснявшие из дома Тиану, забившуюся к распахнутому окну, совсем по другому действовали на него. Всё, что творилось теперь в его жизни, тихо вызывало медленный, но верный подъём его внутренний мощи, чувство сумасшедшего гнева и затрагивало тайную оболочку его гордого сердца.
Молчание, воцарившееся с его приходом, первой нарушила Христиана:
- Господин афес, уж не решили ли вы заняться плотницким делом?
- Да, Христиана, я решил стать плотником, - после недолгого молчания ответил Ксаиль, впившись глазами в Нихону.
Тиана, увидев что-то за окном, вдруг рассмеялась.
Нихона, задрожавшая под взглядом афеса, подбежала к окну и через мгновение, нарочито смеясь, объявила:
- Ребятня балуется у нас в саду.
И вдруг она увидела глаза афеса, теперь уже устремлённые на Тиану, вдруг такие нежные и трогательные глаза мужчины, жаждущего любви, тепла и ласки. Она ничего не поняла в этом взгляде, но почувствовала мгновенный ожог леденящего холода внутри своего сознания, и она завопила, что было сил, схватив сестру за плечи:
- Чего ты хочешь, грязная Тиана?! Ты хочешь отобрать моё счастье, да? А вот ничего у тебя не выйдет!
- Нихона! - выкрикнула мать, - Что ты несёшь?!
Нихона же занесла свою руку над головой своей сестры, но афес перехватил её судорожно трясущийся кулак, и сковал её движения крепким кольцом мощных рук. Тиана, не понимавшая, с чего это Нихона набросилась на неё, едва не захлебнулась от переполнивших её чувств. Но, вдруг осознав происходящее, она резко рванулась и выбежала из дома, не проронив ни единого слова.
Христиана вцепилась в Нихону и грозным старушечьим голосом зашептала:
- Не тронь её, Нихона! Слышишь, это тебе говорю я, твоя мать!..
Нихона глядела в упор на своего мужа и как безумная хрипло говорила:
- Она грязная, Ксаиль! Её таскали в больших городах женатые мужчины! И что бы ноги её не было в нашем доме, я ненавижу её. А вы... вы все, оставьте меня!
У Ксаиля хватило сил собрать весь свой гнев и злобу в кулак, который он вдруг неожиданно для всех направил в стену, и обе женщины увидели в тот же момент глубокую трещину, распоровшую старую стену дома.
Это водворило тишину.
Нихона задыхалась, но произнести хотя бы одно слово ещё уже опасалась, понимая, что второй удар непременно придётся на неё.
Мать сорвалась с места и бросилась за Тианой, а Содж, стиснув зубы, раздувал ноздри, как ошалевший жеребец. Однако он не шевелился.
Ксаиль вышел из дома.
Христиана стояла на дороге, сжимая в ладонях рыдания, и, увидев его, вдруг взмолилась:
- О, господин афес, умоляю вас, найдите мою девочку!.. Очень прошу вас, она уйдёт!
И Христиана затряслась вся в своем судорожном плаче, повторяя одно и то же:
- Она уйдёт... я её знаю!.. Я не могу потерять её вновь!.. Я не могу потерять её!..
Афес молча пошёл вдоль дороги, едва остывая и коря себя за то, что явился в жизни бедной Тианы, за то, что полюбил её, и за то, что он теперь не знал, куда ему идти.
Проходя мимо дома плотника, он увидел Аризу, копошившуюся у себя в саду под цветущими деревьями.
Она поднялась, увидев Ксаиля и, как бы между прочим, произнесла:
- Тиана побежала в долину, господин афес!
И он, понимая, что бесполезно вилять, так как Ариза явно ждала его появления, ответил ей с любезной улыбкой:
- Благодарю вас, Ариза!
Она склонила голову, искренне принимая его благодарность, и вдруг прищурилась, глядя ему вслед: " Что-то неладное творится в доме Христианы!"
И афес побрёл в сумерках, в сторону долины, не раздумывая и не осознавая, куда несут его ноги, пока не вышел в поле широкой долины, заросшее уже довольно высокой травой.
Он шёл долго; но, чувствуя, что законопослушное сознание не позволяет ему идти за Тианой, он встал посреди этого поля, жестоко страдая всем сердцем от этой внезапной, ошеломляющей и безвольной любви. И когда ему удавалось выдохнуть и вновь набрать воздух всей грудью, он снова и снова ощущал эту любовь в себе. И она по-прежнему была пылкой, страстной и беззаветной.
И когда звёзды уже начали появляться то там, то здесь, среди клубящихся серых облаков, он медленно побрёл домой, совершенно не ведая дороги, полагаясь на собственное чутьё.
И оттуда, где крутой откос спускался к Румской дороге, обсаженной тенистыми кустарниками, укрывавшую узкую речку, афес услышал чей-то плачь.
Он насторожился.
Потом прислушался и медленно спустился по откосу на берег речки, встал посреди кустарников, пытаясь лучше расслышать удаляющиеся звуки, и, наконец, увидел у высокого дерева силуэт девушки.
Где-то вскрикнула птица.
Ксаиль тихо подошёл ближе, и при свете луны афес без труда узнал Тиану.
- Тиана! -тихо окликнул он.
Она вздрогнула, замерев от неожиданности, потом вдруг резко развернулась. Её лицо отразило недоумение и она, испугано вскрикнув, бросилась от него прочь.
Она бежала всё дальше и дальше, упругим торопливым шагом, бессознательно испуская пронзительное: " Нет!"
Ксаиль мчался следом.
По лицу его хлестала высокая трава, а ветер срывал с него табу и запреты.
Луна, которая спускалась теперь за край земли, озаряла равнину косыми лучами, словно огромный фонарь, поставленный наземь, прямо у горизонта. Ксаиль почти сравнялся с нею, схватил её за руку, и они оба упали в душистую траву.
Она хотела подняться, уйти, сбежать от него, но у неё не было сил вырваться из крепкого кольца объятий афеса. Она чувствовала, как он дро­жит пылкой, безумствующей, восторженной страстью и, безвольно повернув к нему своё лицо, она позволила, что бы он впился в её губы долгим и сладостным поцелуем, которого она ждала все годы своей жизни.
И тогда без крика, без возмущений и без сопротивления она расслабилась, обвив его тонкими руками, и отдалась этому поцелую всецело, всей своей душой.
Тиана чувствовала себя беззащитной против его поцелуев, тихих и нежных, чувствовала себя бессильной против своего собственного инстинкта.
"Ксаиль!" - вырвалось из её груди и он, казалось, поймал своё имя своими мягкими губами и выдохнул в неё с мольбою её имя: "Тиана!"
И через несколько мгновений она тихо застонала, почувствовав лёгкую боль и сладостный его выдох, мучительно обнимая его своими мыслями и принимая его всем своим существом, пока он вдруг не изогнулся над ней с тихим стоном, даруя ей свою трепетную восторженность.
Звёзды меркли в глубине небес, послышались нежные перезвоны утренних птиц; рождался день.
И когда солнце прорвало пурпурную завесу зари, он разжал свои объятия.
Тогда она поднялась, и, обезумев, бросилась бежать, вся дрожа, вся похолодев, словно упала в ледяную воду. Афес догнал её в несколько быстрых шагов и, развернув к себе, притянул её и нежно обнял, прижав к своей груди.
- Тиана! - прошептал он, - Не уходи, умоляю тебя! Я знаю, что сейчас не ведаю о будущем, но теперь, в эту минуту ты так нужна мне, Тиана.
Она опустила свою белокурую голову, дрожа в его руках, и слёзы покатились из её прекрасных глаз:
- Любимый!.. Мы не можем принадлежать друг другу никогда... Я люблю тебя, но мы не можем... Ты ведь понимаешь это?.. Оставь меня теперь... Я твоя! Теперь навсегда твоя!..
- Моя! - ласково отозвался Ксаиль и поцеловал её мокрые от слёз глаза, - Ты нужна мне, моя маленькая Тиана! Не оставляй меня, любимая, прошу тебя.
Тогда она нежно обняла его, прикасаясь своей хрупкой душой к его сердцу, и зашептала:
- Никого и никогда уже я не смогу полюбить так, как тебя, любимый. Знай это. Ты взял моё сердце в свои нежные руки, обратил мою душу в свою тень, покорил мои мысли и желания только своему имени. И теперь ты владеешь мною, пока владеет нами Господь!..

12

Отсутствие их обоих сводило с ума и Христиану и Нихону одинаково. Мать боялась, что афес не смог найти её бедную дочь и, скорее всего, заблудился в долине. Нихона же плакала, металась по комнате и проклинала и мать за то, что отправила афеса за Тианой, и Соджа за то, что ему было все равно, как страдает она, его родная сестра. Что-то страшное разливалось в душе Нихоны холодным ядом и она, презрительно глядя на мать, шипела:
- Твоя Тиана... ненавижу её!.. Ненавижу!
Содж молча следил за ними.
Вдруг Нихона зарыдала и завопила:
- А вдруг он узнал?! Вдруг он всё узнал обо мне? Кто видел, что он пошёл за Тианой?.. Может, он пошёл к Чару и...
Она захлебнулась слезами и зарыдала ещё громче.
- Почему ты решила, что Чар знает что-то о тебе? - возмутилась мать, - Откуда ему знать?!
- Но ведь жена Чара близко общается с Лимерой Болиссо!
Сказав это, Нихона бессильно опустилась на кровать, и у неё захватило дух от её собственных мыслей. Дыхание стало прерывистым, а рыдания стали ещё более отчаянными.
Христиана вдруг почувствовала краем своего чуткого сознания, что не знает чего-то в истории своей дочери. Ведь, по словам Нихоны, выходило так, что она забеременела от Мигори Чанда, который совсем недолго проработал в их селении и исчез бесследно. Так, при чём же здесь Лимера Бо­лиссо? Разве она может об этом знать, живя на другом конце Асвиля?
- Что-то я тебя не пойму, - насторожилась она, резко обернувшись к дочери, - При чём здесь Лимера?
- Не знаю, - выла Нихона, и Содж чувствовал, как в нём накипает что-то очень дурное по отношению к своей сестре.
Он уловил паузу в рыданиях Нихоны и едко подметил:
- Представляю, как Чар выложил афесу всё, о чём знал сам он и всё, что знала о тебе Лимера Болиссо.
Та спрятала лицо в ладонях и продолжала плакать.
Христиана обратилась к своей дочери:
- Ну-ка, выкладывай, Нихона, о чём может знать Лимера Болиссо?
Нихона заплакала ещё сильнее. Плечи её дрожали, волосы растрепались, лицо распухло от слёз, и мать смягчилась:
- Ну-ну, Нихона! Не плачь так. Тебе ведь нельзя, дитя моё. И всё же расскажи матери, разве Лимера Болиссо видела тебя с Мигори?
- Нет, мама.
- Её дети видели?
- О, мама!
- Ну, хватит тебе, Нихона! - успокаивала свою дочь мать, теперь уже не в силах видеть страдания дочери, - Хватит, дочка, плакать. Послушай, что я тебе скажу, Нихона.
Та немного притихла и Христиана тихо, стесняясь своей откровенности перед сыном, заговорила, делая в нужных моментах особый акцент, как это обычно бывает в тайных женских секретах.
- Он монах, Нихона! Откуда ему знать, что такое женщина? Порочна она или не порочна, он не знает этих премудростей, доченька. Одного раза будет достаточно, что бы он принял дитя. И ведь никто ничего не сможет доказать и для селян новость будет обычным явлением. А Мигори с Ксаилем внешне схожи: те же тёмные кудри, смуглая кожа...
- Мама! - не выдержала Нихона, - Чёрные кудри!.. Ах, что со мною будет, мама?!
Содж презрительно усмехнулся:
- Кара небесная будет, вместо чёрных кудрей, Нихона!
- Замолчи! - сорвалась сестра, и лицо Соджа подёрнулось тихой злостью. Он стиснул зубы и процедил:
- Не будет никаких чёрных кудрей!
Мать тут же вмешалась, останавливая его:
- Содж, дорогой! Прошу тебя, перестань. Ты же видишь, что твоя сестра попала в беду, ну, зачем ты так, Содж?
- Разве она не сама хотела этой беды?! - возмутился юноша, - Разве она не сама этого хотела? Что вы делаете теперь вдвоём, мама? Это же преступление, вы хотите обмануть афеса! Ведь он священник!..
- Прошу тебя, Содж! - заплакала мать.
Содж отвернулся и она, всё ещё плача, снова заговорила:
- Попробуй, Нихона. Я уверенна, что Ксаиль не поймёт. Он монах, Нихона, и это спасёт тебя.
- Или погубит всех нас, - прокомментировал Содж, не оборачиваясь на них.
Христиана как-то странно содрогнулась, будто ей стало страшно от слов её сына, но тут же страх из самой глубины её сердца сорвался резким выкриком Соджа, глядевшего теперь в окно:
- Тиана!
Нихона напряглась всем своим существом, словно это имя всегда вызывало в ней мучительные судороги и, сделав многозначительную паузу, когда та вошла в дом, ехидно спросила:
- Разве ты не поехала в Румми, Тиана? Где ты была всю ночь?
Сестра опустила голову, отводя изнемождённый стыдом взор, и, проходя в комнату, тихо ответила:
- Я не уехала в Румми, Нихона. У меня не получилось уехать.
Содж пытливо глядел на свою Тиану, пытаясь уловить хоть что-нибудь особенное в ней теперь, и увидел, как из-под опущенных ресниц сестры брезжит какая-то тихая радость, молчаливая нежность, обращенная к мыслям о чём-то светлом и очень дорогом. Христиана пыталась помирить дочерей:
- Почему-то господин афес так и не вернулся. Я послала его за тобой, дочка, когда ты убежала, и мы теперь не знаем, где его искать.
- Зачем? - невольно вырвалось у Тианы.
Христиана недоуменно глядела на неё.
Нихона усмехнулась. Нет, конечно, у них не было встречи с афесом. Он слишком застенчив и нерасторопен. Так думала она, презрительно глядя на Тиану. Да, и Тиана ничего не смыслит в том, в чём Нихона была непревзойденной доныне.
Тиана стояла, отвернувшись к окну, и только Содж, находившийся от неё слева, увидел, как вспыхнуло, как зарумянилось её лицо и каким прерыви­стым стало её дыхание, когда мать заговорила об афесе. Он изумлённо вскинул брови, будто она призналась ему в чём-то очень постыдном, но глу­боко трогательном, и тогда он молча отошёл от неё.
Нихона, глядя в спину сестры, так сузила свои глаза, что они стали невыносимо хищными, словно прожигая её насквозь.
- Когда девушка, - прошипела она, - будучи ещё не замужем не ночует дома, это плохо влияет на её репутацию, а также на репутацию её семьи!
Она ждала ответа, но ответа не последовало.
В пороге появился Ксаиль.
На молчаливый вопрос присутствующих он виновато улыбнулся и ответил:
- В долине я потерял голову от сладкого аромата трав, от неожиданного порыва ветра и, потеряв рассудок, оставался там до самого рассвета.
Тиана обернулась.
Все молча, ничего не понимая в сказанном только что, продолжали глядеть на афеса. Что-то с ним было не так в это утро. Содж бросил взгляд на Тиану, которая, опустив голову, продолжала теперь стоять у окна, так же, не говоря ни слова.
И он видел. Ничего теперь уже не страшило её: никакое несчастье не могло её сразить, никакие оскорбления, она ко всему стала нечувствительна. Никакая телесная боль, никакая обида, никакие душевные раны не могли теперь коснуться её заворожённой любовью души. Теперь и укоров совести она тоже не ощущала, потому что знала, где-то внутри своего разума она знала, что Ксаиль принадлежит ей и только ей одной.
Содж видел это в её глазах, когда она украдкой смотрела на афеса и к горлу у неё подступали слёзы.
Тиана вдруг поняла, что есть в жизни опьяняющее счастье, о существовании которого она даже и не подозревала.
Теперь, глядя, как он спит, утомлённый бессонной ночью, она думала о том, что хорошо было бы иметь маленький домик, приютившийся под де­ревьями, в котором можно было бы укрыться вдвоём и жить на берегу чудесного игрушечного озера, сверкающего, как драгоценность, настоящего, зеркала любви.
Вокруг была бы чарующая тишина, и только он, её любимый рядом, возле неё.
Они бы часами сидели по вечерам у голубого озера, провожая рыжее солнце, а он бы ещё смотрел в её глаза, говорил бы ей ласковые, нежные слова, целуя кончики её пальцев своими тёплыми губами и называл бы её " своею маленькой Тианой".
И пределом всех их мыслей было бы счастье их любви, а пределом желаний, тихие, бессчетные поцелуи.
Стемнело.
Содж видел, что весь день Тиана находилась в своих сладких грёзах, делая всё машинально, не думая, отвечала на вопросы матери и Нихоны. И когда он, её возлюбленный, проснувшись, впился в неё своими глазами, её охватило мучительное волнение, лишив её рассудка от мощного всепоглощающего прилива восторженной нежности.
Нихона с матерью принялись разбирать старый хлам, зачем-то вынимая из сундуков обрезки тканей, сохранившиеся ещё со времен молодости Христианы. Содж продолжал наблюдать за Тианой и Ксаилем, и время медленно двигалось к ночи.
Тиана вышла из дома.
Спустя несколько коротких, нетерпеливых минут вышел из дома афес.
Тиана слышала, как он тихо ступает за ней, и сердце её билось так, что она чувствовала, как вокруг неё, словно птица, задевавшая её крылом, реет желание. Страстное желание обернуться и броситься ему в объятия. И она чувствовала, как будто слышала, как на каждое биение её сердца позади отвечает его сердце. Они вошли в густой сад, подле дома, и она обернулась к нему, протянув свои руки. Тогда он обхватил её вокруг талии, крепко прижав всё её тело к себе, и, даже не думая о том, что их могут увидеть, впился в её губы долгим, нежным поцелуем.
И они стояли так ещё некоторое время, целуясь и нежась в тихих ласках, а бескрайние просторы Асвиля, уходившие в невидимые дали, затянутые лёгкой голубоватой дымкой, действительно создавали впечатление обители их тихой и трепетной любви. И вся природа вокруг них и ароматный тёплый ветер пели им песни любви, и мелодии эти сводили их с ума.
Потом она, расцепив свои объятия, но всё же, не отходя от него, оставаясь в кольце его крепких рук, тихо прошептала:
- Я должна уехать, любимый!
В ответ, будто не слыша её слов, а, просто наслаждаясь звуками её голоса, он ласково поцеловал её в губы, глаза и подбородок.
Тогда она более настойчиво повторила, пытаясь вырваться из его объятий:
- Завтра же я уеду в Румми, Ксаиль.
И снова он сорвал её слова поцелуем, лаская и нежа её, как маленькую девочку. Тиана улыбнулась и на мгновение прижалась к его груди так, чтоб услышать биение его сердца.
Потом она поцеловала его грудь там, где слышала стойкие удары, и убежала в дом.
Когда же и он возвратился домой, Нихона вдруг объявила:
- Госпожа Лимера Болиссо ждёт всех вас у себя в доме. Она пригласила маму с Тианой и Соджем к себе на ужин. А мы с Ксаилем останемся дома, правда, мама?
Христиана кивнула, соглашаясь со словами дочери.
Брови афеса передёрнулись, но он оставался спокойным.
И когда он остался один, наедине с Нихоной, он исподлобья взглянул на неё, чувствуя сопротивление всей своей природы, и уселся молча у окна.
Нихона скользнула в постель, накрывшись лёгким покрывалом, и прошептала:
- Я жена твоя, Ксаиль. Прошу тебя, возьми меня!
Он не шелохнулся с места, а брови его вновь передёрнулись, свидетельствуя о раздражении.
- Прошу тебя, - тихо настаивала она, оголяя своё тело, - иди ко мне, мой Ксаиль.
Но он по-прежнему не двигался с места и молчал.
- Я тебе не нравлюсь? - спросила она.
Он не ответил.
- Ты боишься? - ядовито, но всё ещё ласково усмехнулась Нихона.
Глаза её были хищными, рот похотливо приоткрылся, а лицо было мертвенно бледным.
- Иди ко мне, мой непорочный афес!
Глаза Ксаиля вдруг стали тёмно-тёмно зелеными, он встал с места и, не говоря ни слова, направился к двери.
Она тихо взвизгнула и схватила его за руку:
- О, нет! Прошу тебя, не сердись на меня, давай согреем друг друга. Ты ведь должен это сделать со мной, я твоя жена, Ксаиль! Прошу тебя, не сердись и не уходи!
Он печально нахмурился, и его взгляд не выражал больше уже никакой ярости. Но он, всё же не проронив ни единого слова, молча вышел из дома.
Тогда она упала в постель, кутаясь в покрывало, и зарыдала громким протяжным воем, будто её раздирала какая-то боль. Вдруг она вскочила, и на­чала бить себя по животу, потом снова упала и уже от боли собственной плоти залилась слезами.
А афес брёл по пустынной дороге, переполненный чувствами и вины и отвращения, и ещё чего-то необъяснимого и не менее мучительного.
Он рвал своё сердце, взвинчивая себя воспоминаниями о взгляде Тианы, о звуке её голоса, о складочках в уголках её прелестных губ, расцветающих в улыбке или скорбно опущенных в слезах, и думал: " Я люблю её! Так сильно люблю!"
И он обратился к богу:
" Я не послушен законам твоим, Господи! Я отрёкся душой от брака, возненавидев жену свою, вопреки твоим заветам. Я полюбил всем сердцем Тиану, всей своей душой, о, Всевышний! Зачем ты дал её мне на моём пути, что не лежит к венцу?! За что ты обрёк меня на муки сердца и терзания души моей? Как я могу отдаться отрадному чувству любви, преступая все твои законы, Всевышний?!"
И он брёл, куда глаза глядят, изнемогая от безысходной тоски, в глубине его существа таилось неодолимое желание знать, что бы ответил ему сейчас его Бог, которому он посвятил свою жизнь, которому отдал себя с самого рождения и повиновался доныне.
Афес хотел знать, что бы сказал ему Господь сейчас, когда он, преступая все законы чести, ни о чём не жалел теперь и не мог даже раскаиваться в содеянном, подобно тому, как погружаются в сон замерзающие в ледяных долинах, точно зная при этом, что уже не проснутся никогда.
И вдруг, словно пробудившись, афес отчётливо увидел аче Раведа, стоявшего на берегу Корского моря, и его охватило такое невыносимое отчаяние, что у него вырвался дикий стон, та короткая мучительная жалоба, какую исторгает из груди чересчур острое страдание.
И внезапно, как будто услышав, как будто поняв его, аче рванулся к Ксаилю и обнял его, защитив от всех страданий и от глубокой боли:
- Тише, тише, мой мальчик! Не надо так. Ты ни в чём не виноват, не кори себя. Господь видит и понимает тебя, потому и не карает за содеянное, ибо тобой владеет душа жаждущая и взволнованная, душа, познавшая силу любви. Отступи от боли, сынок, не касайся греха, и Господь сохранит тебя и воздаст всё то, о чём молится твоё сердце!
- Тиана! - с мольбой застонал Ксаиль, дрожа в его объятиях, - Только она, аче! Только она мне нужна! Только она!..
- Я знаю, - ответил Равед.
" Я знаю!" - донеслось с широких полей долины, откуда-то из-под небесной завесы тихого рассвета.
Дрожь побежала по телу афеса и сжала сердце - так сильно отозвались в его душе и нервах эти слова. И приятное тепло разлилось по телу Ксаиля. Стало легче дышать, и он чувствовал себя защищенным этим небом с густыми облаками, широкими далями полей и вершинами тёмных гор.

13

Между тем Христиана с детьми, не ходившие ни на какой ужин, а просто бродившие по Асвилю, вернулись домой.
Ещё подходя к дому, Христиана чувствовала что-то неладное. Необъяснимая тревога беспокоила её сердце и, как только она вошла в дом, Нихона тут же набросилась на неё со слезами и воплями.
- Ничего не вышло, мама! - кричала она, - этот священник понятия не имеет, что нужно делать со мной!.. Он... он просто развернулся и ушёл!.. Всю ночь... всю ночь я прорыдала, ожидая его, но он так и не вернулся, мама! Ничего не выйдет, понимаешь?
Мать растерянно хлопала глазами, а Тиана, безотчётно думая обо всём, что здесь могло произойти, почувствовала вдруг какое-то облегчение.
Нихона без удержу выкладывала весь свой запас бранных слов и упреков на мать, на афеса и на весь мир, не смущаясь ни Соджа, ни Тианы, и эти слова текли из её рта, как поток нечистот. Её слова будто расталкивали друг друга, стремясь поскорее выскочить. Она изрыгала их, заикаясь и захлёбываясь обидой, голос её срывался, но она вновь овладевала им, чтобы бросить новое оскорбление или самый страшный упрек в самую глубь материнского сердца.
Не выдержав, Содж схватил её за руки, пытаясь остановить её припадок, но она даже не заметила этого и, казалось, вовсе не видела его самого перед собой. Так поглотили её сущность слова, облегчавшие её собственное сердце.
И, наконец, она умолкла, заливаясь слезами и глубокими всхлипываниями.
Глаза Христианы расширились от горестного удивления, и она тихо и беспомощно бормотала:
- Что же это?.. Как же так?.. Бедная моя девочка!..
Тиана опустилась на стул, так как её ноги тряслись, и вся её хрупкая фигура содрогалась от отчаяния.
- Ведь ты жена ему, он должен был... - продолжала бормотать в конец растерявшаяся мать, - ведь это невозможно, чтобы он не знал, как это должно быть...
Нихона вдруг сорвалась с новой силой и завопила:
- Невозможно?! По-твоему, он просто не захотел?! Тогда иди за ним, найди его и заставь его делать это!.. Ты же моя мать!..
И она принялась вновь рыдать, усиленно сморкаться и требовать, чтобы афеса нашли и принудили к обязанностям мужа, не то она что-нибудь сделает с собою.
Христиана, и вовсе растроганная её горем, вновь произнесла:
- Может, выждать время, Нихона?
- Время?! - зашипела та, вдруг понизив голос, - Какое ещё такое время?!
Она вскочила на ноги и обтянула платье вокруг маленького круглого живота.
- Ты видишь это время?! - зарыдала она, - Ты видишь это, мама?.. Я... моя жизнь... я обречена! Ах, мама!..
Тиана вскрикнула, увидев живот сестры, едва успев прикрыть рот рукой, и взглянула на Соджа. В глазах её блеснули слёзы.
А Нихона вновь захлебнулась в своих рыданиях, и упала на кровать, обессиленная своим плачем.
Тиану сковала по всему телу безудержная жалость к Нихоне, и она до самого сердца пропитывалась слезами своей сестры, разбитая и ошеломлён­ная тем, во что не смогла поверить тогда, когда ей говорил об этом Содж.
Мать тоже плакала, спрятав своё лицо в морщинистых ладонях, а Содж, напряженно стиснув зубы, отвернулся от них.
Спустя несколько долгих молчаливых мгновений, Нихона, едва справившись со своими слезами, чуть успокоившись и овладев собою, обратилась к матери:
- Помоги мне, мама. Прошу тебя!
Христиана вытерла слёзы сухой ладонью и тихо ответила:
- Ты сама решаешь свою судьбу, Нихона. А я твоя мать. Я всегда буду с тобой.
И никто из них не проронил больше ни единого слова, пока усталость и сон не свалили их с ног с наступлением тихого рассвета.
Лишь Тиана оставалась сидеть неподвижно у раскрытого окна.
Сердце её затопило необъяснимое, невысказанное чувство глубокой вины и она, доведённая до крайности бесконечностью рыданий беременной Ни­хоны, дрожала теперь всем своим телом, ещё хранившим тепло объятий афеса, и в её глазах блеснуло озарение, будто она только что отрезвела,
раз будораженная горем сестры.
И когда все улеглись и уснули, она тихо выскользнула из дома, прихватив с собой дорожную сумку и нежно поцеловав руку матери.
Тиана бежала по дороге, считая каждый миг приближающегося рассвета, охваченная страшным чувством вины и стыда, не видя ничего перед своими глазами, минуя спящие дворы родного Асвиля.
Она вся трепетала, сотрясаемая сильной дрожью, и когда увидела на посадочной площадке один единственный серебристо-жёлтый планетолёт, прыгнула в него и точно безумная, слепая лань забилась в глубь его салона, лишь слегка шевельнув бледными губами:
- Пожалуйста, в Румми!
Робклоб, убаюканный тишиной голубого рассвета, проснулся и удивлённо взглянул на неё:
- Не рано ли?
- Боюсь, что уже поздно, - ответила Тиана сама себе.
Планетолёт рванулся и через мгновение исчез в облаках.
Всё утро следующего дня афес простоял на коленях в долине, где голубое небо казалось ему померкшим, пламенное солнце погасло в его глазах, и он ясно ощущал своё одиночество и безмолвие долины.
Однако громадным усилием воли ему всё же удалось овладеть своим рассудком, который он начал терять, осознав, что Тиана ушла.
Могла ли она поступить по-другому?
Могла ли оставаться дальше, когда её сестра так безудержно плачет и говорит, что она несчастна?
Конечно, нет.
Тиана ушла, принося в жертву их любовь счастью Нихоны. Но что теперь будет с ним, с его душой, так легко растаявшей в этой ласковой любви?
Что теперь будет с ним?
Он не знал ответов на эти вопросы, и не знал, как ему теперь смириться со всем тем, что произошло. А может быть, Тиана сделала так, как и должно было быть? Что он мог дать ей взамен на её нежные чувства?
Что мог сделать, чтобы она была счастлива с этой любовью?.. Что он мог?
Ксаиль чувствовал себя никчёмным, ничтожным, слабым перед всем тем, о чём сам спрашивал себя, и его сердце рвалось в клочья от этого бессилия, от этой глубокой, как бездна, безысходности.
А последующие дни стали ещё более невыносимыми.
Боль в его сердце возрастала всё больше и больше, превращаясь в безмолвную, жгучую печаль.
Ксаиль несколько раз во имя всего святого пытался образумить себя. Он чувствовал, что воля его тверда, и он способен бороться с этой печалью. Но в нём жило теперь что-то другое, помимо воли, и это другое боялось, стонало, рвалось и отрекалось от жизни.
Он порывался бежать в Румми, но что-то останавливало его. Он начинал думать о том, что он скажет своей Тиане, как он объяснит ей, что ничего не может сделать для неё. И тогда он вновь погружался в тягостную тоску, позволяя ей мучить себя и изнурять его сердце.
И теперь афес стоял на коленях перед распахнутым небом, закрыв глаза и опустив свою голову, а оно медленно затягивалось облаками, потом вдруг подул холодный ветер, и наступили холодные и мрачные дни, серые и дождливые, как раз те, которые приносят огорчения и ненастья.
Последующие недели шли без особых событий.
Странный холодный туман опустился на горы, потоками грязи казались дороги и целыми равнинами грязи поля; ничего не было слышно, кроме шума падающей воды, и ничего не было видно, кроме этого серого тумана.
Затем пара тёплых, слегка пасмурных дней, наконец, расшевелили соки земли; как бы чудом повсюду разлился аромат полей и отцветавшей пе­чальной весны. И ничто ни разу и ни в чём не изменило однообразного настроения Ксаиля, в котором он пребывал все эти дни. И все попытки Ни­хоны растормошить его были абсолютно никчёмны.
Христиана смирилась с тем, что Тиана всё же уехала из дома, и с тревогой наблюдала за тщетными попытками дочери хотя бы на миг приблизиться к афесу. Она старалась помочь Нихоне, как могла, упрекая афеса в бессердечности, в непослушании законам, но он оставался хмурым и неподступным.
Он продолжал вести себя холодно и безразлично, и никто не мог понять, что это с ним произошло, кроме юного Соджа, конечно, который так и продолжал наблюдать за происходящим, не решаясь что- либо сделать или сказать из-за просьбы матери.
Болезненная тревога сжимала сердце Христианы. И она, пытаясь понять афеса, всё спрашивала:
- Почему так, господин афес? Разве моя дочь так плоха?..
Он молча отводил взор. Но она видела в его глазах негасимую боль, глубокую и мрачную бездну отчаяния и одиночества. Хотя и сама она со дня отъезда Тианы из дома как будто сникла и осунулась. Она была очень бледна и казалась больной. Её голос всё время дрожал, и она часто тихо плакала.
В один из таких дней она стала собираться в Румми.
Содж, увидев это, взмолился:
- Возьми меня с собой, мама! Ты ведь едешь к Тиане?
Она присела на кровать, прижавшись щекою к щеке сына, обнявшего её, и, погладив его мягкие белокурые кудри, сказала:
- Мы с Соджем отправимся в Румми, увидимся с Тианой и вернёмся к утру завтрашнего дня.
Нихона обняла мать, и, не скрывая радости, сказала:
- Я уверенна, что Тиана в Румми хорошо устроилась. А вы с Соджем можете не торопиться в Асвиль. Завтра будет свадьба Лионы и Хорджа, всё селение будет гулять и в поле никому идти не нужно. Так что, Содж может вдоволь пообщаться с Тианой, ведь он так любит её!
И когда она закрывала за ними двери, она едва сдерживала радостный визг:
- Передайте привет тётушке Лорте от меня и не спешите возвращаться!
Затем она развернулась к афесу со словами:
- Эти две ночи будут нашими, любимый!..
Но Ксаиль покачал головой и хотя тихо, но вполне внятно, произнёс жестко и сухо:
- Нет. Нихона.
С этими словами он вышел из дома, направившись к дому Чара, а Нихона, закусив губу чуть ли не до крови, процедила ему вслед:
- Да, Ксаиль. Ты плохо знаешь Нихону Алади.
Спустя некоторое время, пребывая в доме плотника, афес продолжая размышлять о своём бытие, вдруг понял, что рана, которую ему нанесла его любовь, вновь раскрылась и кровоточит с большей силой, чем прежде.
В его мыслях, в его сердце Тиана и жизнь, сама жизнь, слились воедино. Он тихо сходил с ума от тоски по ней, не пытаясь больше понять, осмыс­лить, что же происходит в его жизни, он не спрашивал более себя ни о каких вопросах совести и законопослушания.
Старик прервал его размышления:
- Что произошло в вашей жизни, господин афес?
Ксаиль лишь тяжело вздохнул:
- Моя душа изнемогает, будто ей нет места в моём теле, а глаза мои слепнут, потому что не видят того, что хотели бы видеть.
Старик молча отложил инструменты и уселся напротив афеса, внимательно вглядываясь в лицо Ксаиля, почувствовав его печаль.
Ксаиль произнёс:
- Меня терзает бесконечность, дикое и пустое одиночество. Я устал, будто я очень стар. И мне хочется лишь одного: умереть.
Чар нахмурился:
- В вашей жизни, господин афес, заключена воля самого Всевышнего. Можете ли вы, освященный сетиф, отрекаться от этой воли?
- Я безволен, мастер, - ответил Ксаиль, и глаза его затуманились, - Я безволен, потому что-то другое владеет надо мной. И это "что-то" сильнее моей воли.
Чар недолго помолчал, раздумывая над его словами, а когда афес отвернулся, что бы скрыть своё отчаяние, он хмуро спросил:
- Причина вашего безволия, Ксаиль, любовь?
Афес замер на мгновение, но не обернулся.
Лишь спустя некоторое время он ответил Чару:
- Отсутствие любви.
Вечером Чар со своей женой предложили афесу заночевать у них, ни о чём более не расспрашивая и, уложив его в просторной спальне своего сына, который уехал когда-то в Тамми и остался там теперь уже навсегда.
А по утру афес отправился домой, измученный бессонной ночью, уставший и разбитый своими глубокими переживаниями.
Нихона спала, но по её лицу было видно, что она плакала всю ночь.
А к обеду в раскрытое окно их дома ворвался весёлый гомон наступившего сельского праздника. Это была обычная сетифская свадьба. Селяне и се­лянки кружились в хороводах, горланили песни, которым чуть слышно аккомпанировали два старых музыканта в дудки старинных сетифских обря­дов. Эти песни совершенно заглушали звуки инструментов и жиденькая музыка, не слышная за разгулявшимися голосами, казалась падающими с неба обрывками звуков.
По обычаям сетифов, никто из селян не должен был оставаться дома. А потому Нихона и Ксаиль тоже вышли на улицу.
Из двух огромных бочек, окруженных краснощекими разливаями, рекой лилось вино, а двое мужчин полоскали в лохани стаканы и кружки, тут же подставляя их под краны, из которых текла красная струя горского вина.
Томимые жаждой танцоры, спокойные старики, смущенные и взволнованные девушки толпились вокруг двух бочек, у которых уже расставляли большие столы, и протягивали руки за стаканами, после чего, запрокинув головы, широкой струёй вливали в своё горло излюбленный Асвильский на­питок.
Ксаиля подтолкнули в эту толпу и он, очутившись у самой бочки, тут же получил свою порцию вина.
Под весёлый гомон и смех селян он осушил огромную кружку, а за ней и вторую, и третью.
Нихона же, стоявшая неподалёку, не сводила с него своих прищуренных глаз и о чём-то размышляла. Вдруг афеса охватило желание принять уча­стие в этом гулянии. Накопившийся в нём за последние дни бессильный гнев, подавленная злоба, долго обуздываемое возмущение, молчаливое от­чаяние - всё это ударило ему в голову и оглушило его, как прилив крови.
И, выпив ещё кружек десять крепкого вина, он слегка захмелел, и пустился в пляс с сумасшедшим хороводом сельских танцоров.
Старик Чар, наблюдавший за ним и поражённый этой тихой яростью, спросил стоявшую подле него и пританцовывавшую жену:
- Ты видишь афеса, Ариза?
Та молча кивнула ему, потом ответила:
- Мне уже давно кажется, Чар, что господин афес влюблён в Тиану Алади, а с Нихоной у них ровным счётом ничего.
- Влюблён в Тиану?! - изумился старик, - С чего ты взяла это, Ариза?
- Увидишь, Чар! - ответила та, продолжая наблюдать за танцорами.
Тут Ксаиля подхватила здоровая пыхтевшая селянка и закружила его так, что он стал плясать во все свои силы, вызывая общий восторг, пока у неё у самой не перехватило дыхание.
И он плясал как безумный, без малейшей паузы, то с одной, то с другой, то с третьей, и был удивительно ловок, несмотря на то, что захмелел окончательно. Парни восхищённо смотрели ему в ноги, а, пытаясь подражать ему, понимали, что это невозможно. Девушки же наперебой выхватывали его из толпы.
Но вот в круг танцоров вышли жених и невеста.
И нельзя было не отметить, что они были довольно красивой и ладной парой. Она была, может на пять или шесть лет младше своего наречен­ного, и казалась вовсе ещё ребёнком в свадебном наряде с многочисленными рюшами вокруг лица.
Он же держался легко, был прост и весел, мягко двигаясь в танце вокруг своей новоиспечённой жены.
Селяне радостно приветствовали молодых:
- Лиона!
- Хордж!
Маленькая Лиона, заворожено глядя на Хорджа, выплясывала простецкий сетифский танец, покраснев от смущения, а он, между тем, не сводил с неё счастливых влюблённых глаз и пританцовывал, подбадривая и поддерживая её.
И все вокруг них видели, как они счастливы, как поглощены друг другом, как взволнованны. И чтобы поддержать молодых пара отважных танцоров, а за ними и другая, и третья вновь вышли в круг.
У афеса больно сдавило в груди, но он всё равно пошёл в пляс, подталкиваемый кем-то из толпы, и вновь плясал без передыху, словно хотел задох­нуться в этом плясе.
Чар, ещё более ошеломлённый, чем прежде глядел на афеса, и на его старом сморщенном лице появилась тень глубокого сочувствия к Ксаилю.
Он проглотил свою порцию вина и вновь уставился на Ксаиля.
Вдруг Нихона тоже пустилась с ним в пляс, обняв его за шею и, желая поцеловать его на глазах всей свадьбы. Но он каким-то странным молниеносным движением руки оттолкнул её, и она тут же очутилась в объятиях старого, довольно подвыпившего ремесленника.
Толпа взорвалась диким смехом.
Всё закружилось в глазах Ксаиля, лица, цветы, вино и хороводы. А вскоре краем своего сознания он почувствовал, как его подхватили чьи-то руки и усадили на солому, рассыпанную подле какого-то амбара.
Уже стемнело.
Но он видел, или скорее чувствовал рядом с собой нежный, почти призрачный образ своей Тианы. Её глаза, смеясь, смотрели на него, а губы что-то тихо шептали. Только где же всё остальное?.. Куда все делись в этот момент?
Но ему было всё равно.
Он обхватил её за талию и прижал к себе.
- Не уходи! - прошептал он, целуя её мягкие волосы.
- Нет, Ксаиль. Я не уйду, - отвечали ему руки, раздевавшие и ласкавшие его тело.
Здесь сознание его провалилось в полный мрак, и он лишь успел почувствовать, что его нагим уложили куда-то, прикрыв мягкой простынёй.
Наверное, он спал очень долго.
И его разбудил чей-то громкий голос:
- Глядите-ка! Афес с женушкой-то где барахтались, а их искали всю ночь!
Второй голос изумлённо воскликнул:
- Ну, и дела! Вот тебе и монах!..
Потом третий голос и ещё кто-то рассмеялись:
- Они абсолютно голые!
- Ну, и дела! Вот так афес!
Пораженный, он вскочил было на ноги, да только снова упал в солому, прикрывая нагое тело легким покрывалом.
Увидев перед собой толпу ещё не отрезвевших селян, среди них удручённого Чара, а рядом голую растрепанную жену, афес буквально взбесился от нахлынувших на него чувств; но делать было нечего, все видели их, и этого теперь было достаточно, чтобы замолчать навсегда.
Он не помнил, как он оделся, как выскочил из амбара под хохот и одобрения развеселившихся селян, как шёл по каменистой дороге, перебирая в памяти всё, что она сохранила для свежего утра, как пытался понять, случилось оно или же всё-таки нет; но он шёл и шёл, куда глаза глядят, понимая, что эта ночь многое решила в его жизни теперь уже окончательно.
- Эта хитрая, но всем известная уловка, господин афес! - услышал он за спиной возмущенный голос Аризы.
Но он не обернулся, а продолжал идти и идти, уже не думая, куда несут его ноги.

14

Истерзанный нервными муками и охваченный тяжелыми предчувствиями, афес медленно бродил по равнинам и далям близ селения, не желающий уже ни молиться, ни размышлять.
А вечером, когда он всё же вернулся домой, он увидел на пороге Соджа. Мальчишка вскочил, увидев Ксаиля, и побежал ему навстречу.
- Господин афес! Я сказал Тиане, что вы были глубоко огорчены её отъездом, и ещё рассказал многое о вас...Я видел, как её глаза наполнялись грустью, точь в точь такой же, какой наполняются ваши, господин афес...
- Не надо, Содж, - тихо оборвал его Ксаиль и молча вошёл в дом.
Посреди стола он увидел маленькую бутылочку вина и немного хорошей закуски.
Мать с Нихоной торжественно приветствовали его; и Христиана робко произнесла:
- Это наш семейный праздник, Ксаиль.
- Какой праздник? - холодно спросил он.
- День вашей свадьбы с Нихоной на небесах, - ответила мать, слегка побледнев под его хмурым осуждающим взглядом темно-зеленых глаз.
Афес почувствовал болезненный толчок в самой глубине своего сердца и молча вышел прочь.
Прошло несколько недель, тихих и безмолвных.
Афес подолгу сидел в одиночестве, часами раздумывая над чем-то, потом шел к старику Чару, так же молча работал, и возвращался домой, как можно позднее, после долгих-долгих блужданий по холмам и далям Асвиля.
Но и Нихона перестала вести себя так тревожно.
Она спокойно ложилась спать, даже если его не было дома, ни о чём больше его не просила, оставаясь спокойной и меланхоличной.
О Тиане никто из них не говорил.
Ксаиля побаивались, он и вправду стал странным. Холодным и мрачным. Его черты стали жесткими, красивые глаза стали более темными, и всё, что так чарующе было в нем, неподдельно изменилось.
Однажды после обеда Нихона сухо произнесла, словно говорила что-то очень обычное:
- Я беременна, Ксаиль.
Что-то раскололось в груди афеса, кровь прилила и отхлынула от его сердца, и глаза его стали совершенно пустыми.
Он просто уставился на неё ничего не выражающим взглядом.
- Как это прекрасно! - воскликнула Христиана.
Содж, скривил лицо в презрительной улыбке, и Ксаиль, отодвинувшийся от стола, вдруг понял. Понял, что больше не может ненавидеть Нихону. Он больше не имеет права отрекаться от неё, ибо в ней теперь жила воля Господа. Его ребёнок.
А по истечении нескольких недель живот Нихоны так вскочил, что Ксаиль с изумлением подумал: " Уж не слишком ли рано он объявился?! Ви­димо, будет не один..."
И после он уже подолгу не сводил с неё глаз, наблюдая за её походкой, всё чаще и чаще присматриваясь к её животу. Потом он снова принимался за работу, а работы теперь было много. Узнав о будущем ребенке, афес пришёл к решению строить новый дом. В этом ему помогали старый плотник Чар и Содж.
Нихона целыми днями находилась дома; никуда не выходила, словно боялась чужих глаз, и лишь поздно ночью она тихо пробиралась в постройки нового дома, где теперь оставался спать её муж и сидела рядом с ним, тихая и умиротворенная, загадывая будущее. А когда она решалась заговорить с ним, он молча слушал её, и продолжал разглядывать её живот.
Быть может, это и удивительно, но беременную женщину афес видел впервые в жизни. Ни нутром, ни рассудком он не мог понимать, каким он должен быть, её живот, сегодня, а каким через месяц.
Он не знал, когда родится ребенок.
Но он ждал этого дня.
Ждал с надеждой, что новорожденный откроет ему новое, избавит его сердце от горькой тоски его любви.
Казалось, что афес примирился со всем, что происходило с ним, с его жизнью, с его судьбой и его сердцем. Он снова стал спокойным, уже менее хо­лодным и часами просиживал по ночам, погрузившись в свои размышления.
Что происходило с ним?
Что творилось в его замкнутой душе?
Он довольно изменился за это время и Нихона, не понимавшая этих перемен, стала вдруг бояться его.
Афес всюду следил за ней пристальным взглядом, отвечал ей короткими точными фразами, и по ночам, когда все засыпали, она чувствовала, как он, пробравшись в их старую лачугу, осторожно трогает её живот. А когда малыш давал о себе знать легкими толчками под его ладонью, он гладил его.
Её трогало это до слёз, но она не открывала глаз, словно боялась, что он увидит в её глазах, которые отражали образ другого отца, что-нибудь чу­жое для себя. И всё же она была довольна, что он был так наивен, что его так легко удалось обмануть.
Целыми вечерами он сидел, пристально глядя на неё, и отворачивался лишь тогда, когда она, доведенная до исступления, со страхом произносила:
- Да, не смотри же так на меня, Ксаиль!
Тогда он опускал голову, но как только она отворачивалась, она снова чувствовала на себе его ничего не выражающий пристальный взгляд.
- Что с вами? - спрашивала Христиана, следившая за ним, - О чём вы всё время думаете?
Он неизменно отвечал:
- Ни о чём.
Тогда мать продолжала шить или вязать, чем особо часто занималась в последнее время. И всё же повторяла свой вопрос:
- И всё-таки, Ксаиль, о чём же вы думаете?
Но он уходил с бесстрастным лицом и безразлично повторял:
- Уверяю вас, Христиана, ни о чем я не думаю.
Однажды к концу первого месяца осени, после полудня, когда афес был занят работой в новом доме, а Нихона с матерью стряпали в старом, Нихона вдруг охнула и, вцепившись в руку матери, завопила:
- О!.. Ой, больно!..
Христиана, почти бездыханная от испуга, спросила её:
- Что с тобой?
Нихона, едва шевеля губами, тихо заныла:
- Больно... Мне тяжело...
- Тише! - цыкнула мать и захлопнула двери в дом на сильную металлическую защелку.
Потом вдруг опустилась перед сидевшей на кровати дочерью:
- Рано тебе, доченька! - горячо шептала она, - Что ты, Нихона? Прошу тебя, не сейчас.
Но Нихона побледнела и выгнула спину с диким воплем, и Христиана заметалась вокруг неё:
- С ума ты сошла, доченька! Потерпи немного, прошу тебя! Тебе ведь ещё целый месяц ходить...
Мысли её закрутились, как множество мелких букв и она тихо говорила:
- Боже мой!.. До вечера ещё далеко... а кто узнает?... сама... а кто ещё?..
Конечно, и никто ничего не узнает... а что ещё делать?
Нихона заплакала.
- Мама, - тихо и беспомощно сказала она, - У меня вода сошла... вода!
Христиана стала бледной, но глаза её были ясными, а губы плотно сжатыми.
Мгновение мать стояла неподвижно. Потом вдруг она решительно захлопотала:
- Не волнуйся, дочка! Я ведь с тобой... будь что будет! Я знаю, что делать... никто ничего не узнает...
В дом постучали.
Христиана слегка приоткрыла дверь, дрожа всем телом, и, увидев на пороге сына, притянула его к себе.
- Иди к Ксаилю, сынок, и придержи его как можно дольше, до полуночи. Нихона наша родить хочет! - взмолилась она, - Прошу тебя, Содж. Афес не должен вернуться до темноты, умоляю тебя!
Тот молча взглянул в глаза матери широко раскрытыми глазами, схватил протянутый её рукой обед и побежал к Ксаилю.
А когда солнце опустилось за горизонт, и Ксаиль вместе с Соджем появились в доме, Христиана вышла им на встречу, и, несколько напряженно улыбаясь, произнесла:
- Нихоне было немного плохо, а сейчас она отдыхает.
- Что значит, плохо? - спросил афес и подошёл к лежавшей в постели Нихоне.
Она лежала в ночном платье под одеялом, и, казалось, ничего не видела перед собой. Боли успокаивались и стихали, что приносило ей особое блаженство, но её лицо выдавало минувшее страдание. Волосы её были чуть влажными, лицо бледным, глаза изменились в цвете, округлились, а губы пересохли от жажды. Ксаиль подсел на край кровати, рядом с ней и положил руку на тугой живот. Он почувствовал что-то неладное с животом, но не додумался, и необыкновенно мягко спросил:
- Как ты?
Она ответила ему тихим, слабым голосом:
- Со мною всё в порядке, Ксаиль.
Она больше ничего не могла сказать, он заботливо поправил её одеяло и задумался. Мысли тихо следовали в его голове одна за другой, он их не разли­чал, лишь понимал одно теперь: Нихона страдает, её внутренние переживания, быть может, не менее сильные, чем у него истязают её и угрожают жизни его ребенка. Она старается скрыть от всех эти страдания, но неотвязные мысли терзают её и странная потребность выстрадать свою боль теперь уже не на шутку отражается на её здоровье.
Мать о чём-то пошепталась с Соджем, и ушла в крохотную комнатушку, прикрыв за собою дверь. Она подошла к крошечному свертку, лежащему на мягкой подстилке и склонилась над ним. Потом её пальцы ласково коснулись белёхоньких пуховых волосиков ребенка, и она напряженно задумалась над чем-то.
Откуда-то с улицы Содж вскрикнул:
- Господин афес!
Ксаиль вздрогнул.
Голос мальчика показался ему неестественным, слегка надорванным. Содж кричал из сада.
Ксаиль тут же вышел из дома и направился в сад, заросший и густой, лишь на ощупь, в темноте отыскивая тропинку.
В это время Христиана вынесла из комнатушки живой сверточек и поднесла его к Нихоне.
- Девочка совсем чуть-чуть недоношена, Нихона. Только почему- то она беленькая, вовсе не похожая на Мигори!
- Боже мой, мама! - воскликнула та, - Убери её от меня... скорее!...Избавься от неё, убери её!..
- Не волнуйся, - перебила её мать, печально глядя на дочь, - Я уберу её, конечно. Походи пока с животом, сколько потребуется, чтобы селяне ничего не поняли, а там видно будет.
Нихона положила руку на туго перевязанный полотенцами и тряпьём "живот", и отвернулась.
Христиана вышла на улицу.
Она бежала вперед в черных сумерках наступившей ночи, и её худая маленькая фигура скользнула к дороге так быстро, что нельзя было подумать, что это бежит пожилая женщина.
Тем временем афес приблизился к содрогавшемуся от слёз Соджу, который стоял к нему спиной, и тихо спросил:
- Что с тобой, Содж?
Юноша развернулся так резко, что Ксаиль невольно отшатнулся от него.
Содж смахнул с щеки предательские слёзы и глухо сказал:
- Простите нас, господин афес!
- О чём ты? - насторожился Ксаиль, и глаза его впились куда-то в самую глубину глаз Соджа.
Мальчишка опустил голову и тяжело дышал.
- За что я должен простить вас, Содж? - переспросил афес, неотступно глядя сквозь парня.
- За Тиану, - тихо ответил Содж.
В груди афеса похолодело. На лбу вдруг проступили холодные капли пота.
- Что с ней? - едва слышно спросил афес.
И юноша, поняв, что напугал его, поправился:
- О, нет! Нет! Ничего, господин афес! Совершенно ничего. Она в Румми, глаза её печальны, но она здорова...
- Тогда о чём ты говоришь?! - сорвался Ксаиль.
Содж вздрогнул. Казалось, он судорожно ищет ответ на этот вопрос в своей голове, и афес, теряя терпение, свирепо выдохнул.
Тогда юноша сказал:
- Господин афес, я знаю, что вы и Тиана... что... у вас... в общем, мне известно, что вы любите её... Я знаю, что она тоже...любит вас...
- Так, за что я должен простить вас, Содж? Кого вас?! Вас с Тианой?!
- Нет. Нас с Нихоной. За то, что у вас будет так, как теперь.
Ксаиль прищурил уставшие глаза, губы его были плотно сомкнуты, желваки слегка подернулись в нервном раздражении.
- Содж, - сказал он, - Ты или скажи мне то, о чём ты хочешь сказать, пряча слёзы в глазах, или замолчи.
И Содж замолчал.
Ксаиль, выждав недолгое время, молча развернулся и ушел в дом.

15

Обессилив от слишком быстрого бега, Христиана шла шагом по широкой дороге селения Румми, и плакала. Плакала потому, что не понимала, что теперь происходит в её жизни. Плакала, потому, что девочка жалобно пищала в её руках, и сердце женщины разрывалось от страдания этого невинного дитя.
Когда Лорта сестра Христианы открыла ей дверь, она с изумлением ахнула:
- Что случилось, Христиана? Что с тобой? Чей это ребёнок?
Та быстро вошла в дом и взмолилась:
- О, Лорта! Молю тебя, принеси малютке молока, ей нужно срочно поесть!
Глаза Христианы были распухшими от слёз, и она выглядела так, будто сейчас упадёт в обморок.
Лорта торопливо усадила сестру, взяла ребёнка и унесла в комнату.
- Не волнуйся, Христиана, - громко говорила она оттуда, - у меня есть свежее молоко и даже бутылочка есть. У меня всё есть!.. О, Бог мой! Откуда ты с ребенком?!
Когда она вышла из комнаты, в измученном долгим плачем ротике ребенка торчала соска с молоком. Ребёнок немного помучался с её размерами, но голод взял своё, и вскоре девочка заснула, наевшись до икоты.
Она спала и икала, а Христиана, глядя на неё, рыдала, зажимая свои всхлипывания в кулак. И тут в её сердце, так долго мучавшемся, поднялась, как заря необъятная, горькая любовь к этому маленькому страдающему созданию. И эта любовь стала новой мукой, ежечасной, ежеминутной мукой, так как она чувствовала вину перед ним.
- Христиана, - беспокойно просила Лорта, - Скажи мне, что случилось? Чей это ребёнок?
- Где Тиана? - утирая глаза, спросила в ответ та.
- Она работает, Христиана. Сегодня у неё ночная смена. Да, что случилось?!
Тогда Христиана перевела дух и выложила:
- Нихона понесла ребеночка от Мигори Чанда. Он проработал в нашем селении недолго и убежал, как только узнал, что она беременна. К счастью, Лорта, никто об их связи не знал, кроме меня и Соджа. А тут...
Христиана снова заплакала.
- Ну, ну! Не плачь! - утешала её Лорта, - Расскажи мне.
- А тут, как с неба на голову кастовые старейшины... выбрали её быть женой афеса...
Лорта ахнула, но не проронила ни слова.
А Христиана плача всё же продолжала:
- Монах он... Ничего не знает, не ведает. Женщины ни разу не видел, и что с нею делать надо до сих пор не знает... Мы и решились...
Тут Христиана разрыдалась ещё больше.
Лорта сидела, обомлевшая от этих слов и не шевелилась, боясь помешать сестре говорить.
Бедная женщина сквозь слёзы и громкие всхлипывания всё же продолжала говорить, будто её сердце не могло больше держать это в тайне от всех:
- Лорта, дорогая! А что мне оставалось делать?! Я пережила однажды такой позор с моей маленькой Тианой, разве я могла позволить так страдать своей Нихоне, как страдала я? О, моя бедная Нихона!
- Но, Христиана! - пролепетала Лорта, - это же немыслимо... что ты сделала? Ведь он монах! Его священный сан...
Христиана прервала её:
- Ну, да! Конечно, я знаю это, Лорта! Мою девочку обманул этот негодяй, пообещав ей жениться на ней, как только сойдут снега в Асвиле. И что было бы с ней, не появись в её жизни афес?! Прошу тебя, Лорта, дорогая! Выслушай и пойми меня! Пойми, как поняла много лет назад... Чтобы я стала выдавать на суд и всеобщее презрение свою родную дочь, как выдал когда- то меня мой отец, да лучше было бы мне умереть!
При этих словах Христиана побледнела ещё более.
Слёзы текли из её бесцветных глаз, и лицо стало напряженным от внутренних переживаний и страданий, которые она испытывала теперь где-то внутри своего былого существования.
Лорта опустила голову и, тяжело вздохнув, покачала ею:
- Я, конечно же, помню это, Христиана.
Тогда Христиана заговорила снова:
- На сельской свадьбе афес Ксаиль очень много выпил, он был немыслимо пьян, и Нихоне удалось уложить его... в общем... их увидели вместе, в чужом амбаре, будто бы они... делали это... но он так ничего и не смог, Лорта! Поверь мне, моя дочь страдала в предчувствии беды. Он бредил о чём-то всю ночь, как рассказала мне моя Нихона, стонал и мучался, но так и не сделал того, на что мужчины в его состоянии идут легко... И у неё оставалась лишь одна надежда - надежда на свидетельство селян. А потом... Ах, Лорта! Она успокоилась и доносила малышку, но разродилась раньше положенного срока.
Лорта взглянула на ребёнка, а Христиана заговорила ещё более торопливо, будто теперь боялась, что сестра не будет дальше слушать её:
- Я положила ей на живот старое тряпьё, подвязав его длинными полотенцами, а малютку спрятала. А теперь, Лорта, я сижу у тебя и прошу, помоги мне!
При этих словах она будто задохнулась и принялась сильно кашлять, лицо её стало багровым, острые плечи вздрагивали, и новые слёзы потекли по её морщинистому измученному лицу.
Наконец, она успокоилась и подняла глаза на сестру.
Лорта не знала, что ответить ей и лишь изумленно глядела на Христиану глазами, полными сострадания и жалости к ней.
Через некоторое время она тихо спросила:
- Ты хочешь, чтобы я взяла эту малышку к себе?
- Да, - решительно ответила Христиана.
- А что же будет дальше?
- Дальше? - устало ответила Христиана, - Я заберу её через три месяца и будь, что будет.
Лорта вскинула брови:
- О, Христиана!..
Христиана опустилась перед Лортой на колени, рыдая и шепча что-то умолительное, и в тот самый момент в дом вошла Тиана.
- Мама! - удивилась девушка и бросилась к матери, - Что с тобой?! Что случилось?
Тиана подняла Христиану с колен и прижала к своей груди, тогда как мать продолжала заливаться слезами:
- Ах, Боже мой! Я не знаю, как сказать тебе, моя Тиана!.. Моя доченька как я несчастлива... как мне тяжело!.. О, дитя моё!
Лорта решительно подхватила измучившуюся сестру под руки и так, как была значительно здоровее её, почти понесла Христиану в другую комнату.
- Давай-ка, дорогая! Тебе нужно отдохнуть! Пойдём, всё будет хорошо... Я тебе обещаю, всё, что в моих силах!
Тина бросила взгляд на ребенка, сопевшего на широком ложе, на бутылочку молока и всё поняла; точнее сказать, поняла, что эта кроха родилась сегодня и её мать Нихона.
А как же Ксаиль? Видел ли он малютку? И почему она тогда здесь?..
Мысли путались в её голове, и, когда её мать уже уснула, а Лорта, успокоившись, пеленала ребенка перед сном, заботливо и нежно, Тиана спросила её, что же произошло там, в Асвиле?
И тётка, не таясь, пересказала рассказ Христианы почти слово в слово, а потом, окончив эту историю, добавила:
- Я, конечно, возьму девочку. Она ни в чём не виновата. Скрою малышку и будь, что будет! Над нами Господь.
Тиана заплакала.
Тогда Лорта протянула свою руку к девушке, обняв её за плечи, и, прижав к себе, произнесла:
- Я не понимаю, почему ты плачешь, девочка моя?
- Бедная, бедная моя мама!.. - тихо шептала девушка, закрыв лицо руками, - она совершает преступление против рода кастового монаха ради Нихоны!.. О, моя мамочка! Она...она так страдает!
Лорта погладила волосы Тианы, и, вытирая её слёзы своей ладонью, тихо заговорила:
- Дитя моё, она мать! Жизнь, крошка, не так проста на самом деле, как порою нам кажется. Твоя сестра оступилась и попала в беду, но вся жизнь за одну ошибку - слишком тяжёлая расплата.
Тиана упала на грудь Лорты и разрыдалась ещё более:
- Ах, тётя! Вы не знаете...бедная моя мама! Она тоже не знает!..
Но Лорта сжала её в объятиях, и, не понимая, о чём она говорит, продолжала:
- Тиана, дитя! Ради своих детей живёт мать! Ради них, дорогая, она сочтёт нечестными любые законы, во имя их блага, Тиана, она пойдёт на всё, на любое преступление... Когда твоей матери было шестнадцать лет, она была необыкновенно красива. Маленькая, изящная, белокурая с голубовато - лиловыми глазами, такой оттенок глаз очень редок. Она любила романтичные стихи, и многие из них знала наизусть, те, которые ей казались особенно нежными. А вскоре полюбила твоего отца. Это была невероятно красивая любовь, Тиана, и длилась она всего несколько дней. Хотя Христиана помнит о ней и теперь, спустя много лет, нежно храня в своей памяти его образ. Об этом она рассказала мне, так как матери у нас не было, и делились мы только друг с другом. Отец наш был очень суровым и законопослушным. И, узнав о том, что наша малышка Христиана носит в недрах своего чрева незаконного ребенка, тебя, Тиана, он выгнал её из дома, тем самым огласив о её положении по всему селению. И никто не знал тайных мук её души, девочка моя, потому что она никогда не говорила о них. Трудно передать, какие несчастья она пережила, живя в этом позоре ещё долгие месяцы; но всё же она ни разу не пожалела о своей любви. А когда я вышла замуж, мой муж увёз нас обеих в большой город Тамми, а уж там никому не было дела до бедной девушки. Тремя годами позже Христиана вышла замуж за отца Нихоны и Соджа Рейхона Алади, и это замужество позволило ей вернуться в Асвиль. Всё встало на свои места. Однако этот брак лишил её даже маленькой надежды на счастье. Рейхон оказался очень неприятным типом, к тому же он был очень жесток и придирчив. Как только родилась Нихона, он стал жестоко избивать Христиану, и ты знаешь, что он был таким уже до конца, пока не изгнал тебя из дома. Но бог наказал его, не дав ему однажды вернуться из долины, когда мела пурга. Не отыскав дороги к дому, Рейхон замёрз.
Тиана подняла голову с плеча тётки.
- Значит, - прошептала она, - мой отец был единственной любовью моей мамы?
Лорта тяжело вздохнула.
- Да, Тиана. Твоя мать испытала в жизни слишком много несчастья, чтобы, наконец, изведать цену настоящей жизни. А потому она так борется за ваше счастье.
На небе красовалась полная луна, высокие горы казались покрытыми мягким ватным одеялом, а волнистую поверхность озера, на берегу которого высился домик Лорты, бороздила лёгкая серебристая рябь.
Воздух был напоен той расслабляющей тишиной, которая доводит до изнеможения и вызывает непонятную тихую негу. И как восприимчива и отзывчива в такие мгновения душа, как сильно чувствует она, и глубоко переживает за то, что носит в себе.
Тиана смотрела на это маленькое меланхоличное озеро, и что-то странное происходило в ней; она чувствовала неутомимую потребность в своей любви к афесу, понимала, как счастлива она тем, что любит его, ощущая всем своим существом трепет этой ласковой любви. И она, томная и сла­бая, немного встревоженная, но всё же счастливая, думала теперь о нём, и шептала тёплыми губами его имя.
И будто бы снова она слышала биение его сердца, только теперь не за своей спиной, а прямо под своим сердцем. Там, где она хранила от всех свою светлую тайну, появившуюся в ней некоторое время спустя после безумной ночи с Ксаилем в долине, где такая же полная луна висела прямо на горизонте.
Теперь она любила его ещё больше. Она любила его вдвойне - большого и сильного афеса, который не принадлежит ей, и того крошечного, ещё неве­домого ей, но которого у неё не отнимет уже никто. Любила того, которого она видела, слышала, обнимала и того, кого лишь чувствовала в себе, когда он слегка начинал пульсировать под её ладонями.
И она в мыслях о них обоих была восторженна какой-то воздушной, крылатой страстью, волшебной грёзой, гордясь и радуясь этими чувствами, которые испытывала её удивлённая и блаженная душа. Потом она успокоилась мало помалу и заснула.
Но на рассвете она уже открыла глаза. Мысли, окутавшие её с ночи, не давали ей покоя. Теперь она думала обо всём сразу: о Нихоне, о матери, о ма­лышке, о Ксаиле. И от этих мыслей ей становилось не по себе. Что теперь будет дальше?
Тиана оглядела крохотную, уютную комнату и подумала, что чуть позже ей непременно нужно оставить дом тёти Лорты и уехать куда-нибудь очень далеко. Потом она подумала снова о Нихоне, о её ребенке, о том, что будет дальше с малышкой, а потом снова о нём...
Сердце её сжималось от мысли, что она никогда больше не увидит его, не услышит его тихого мягкого голоса; но радость, которая жила теперь в ней, та светлая радость обволакивала её восторженное сердце. И она, согреваясь мыслями о ребёнке, вновь успокаивалась.
Её вовсе не мучил страх перед позором, если кто-то вдруг узнает о ней. Но она до боли боялась потерять это счастье, внезапно лишиться крохотного тепла, бьющегося теперь под её сердцем. И от этих мыслей на её лоб выступали крупные густые капли пота, и ей не хватало воздуха, чтобы вдохнуть грудью хотя бы полраза.
Увидев Тиану, спустившуюся к завтраку, мать улыбнулась:
- Доброе утро, Тиана!
- Доброе утро, мама! - ответила она.
Христиана взяла на руки девочку и произнесла:
- Мы с Лортой назвали её Онхе. Ты поможешь Лорте заботится о ней?
Тиана без колебаний ответила:
- Конечно, мама!
- И вот что, Тиана, - продолжала мать, передавая ребёнка только что вошедшей Лорте, - Послушай меня, доченька, и ни о чём не спрашивай меня. Я знаю только одно, Тиана, я хочу вам счастья, хочу, поверь. Но какое оно, это счастье, я не знаю... Чтобы я ни делала ради вас, моих детей, Господь простит меня, ибо он один ведает, что движет мною, и не таи обиды на свою никчёмную мать и на несдержанную сестру Нихону. Видел бог, доченька, как я ждала тебя в Асвиле, но что поделаешь... я не смогла сделать так, чтобы ты была счастлива в своём доме, рядом со мной. Но я буду всегда молить господа о твоём благополучии, а ты, как и решила, ищи своё счастье в жизни там, где тебе спокойнее, где ты не страдаешь, и береги себя...
Тут мать запнулась и бросилась к своей дочери, обняв и прижав её к своей груди, сжимавшей истерзанное многими переживаниями сердце.
- Я ничем не оправдаюсь перед тобой, моя Тиана, - шептала она, сдерживая слёзы, - но ты простишь меня, я знаю... Я ничего не смогла дать в твоей жизни, кроме самой жизни.
- Нет, мама! - возразила девушка, - Нет! Не кори себя. Ты так ослабла в страданиях и укорах совести, а ведь ты делаешь всё, что можешь ради нас. Побереги себя, мамочка!
- Я крепка, как Тамские мосты, Тиана, - глухо ответила мать, выпуская её из своих объятий, - а вот ты у меня совсем хрупкая, совсем нежная, как цветочек. И я волнуюсь за твоё сердце, что бы его никто не подорвал, чтобы никто тебя не изменил. Мне бы хотелось, чтобы ты была счастлива, доченька!
Тогда Тиана улыбнулась ей своей восторженной улыбкой и мягко сказала:
- Я счастлива, мама.
Христиана поцеловала свою дочь, пытаясь осмыслить то, о чём она говорит, и произнесла тихим, как бы далёким голосом:
- Ты, верно, ещё не понимаешь, о чём я тебе говорю.

16

Некоторое время спустя Христиана плелась по широкой Асвильской дороге и увидевшая её из своего окна Ариза заметила вдруг, как осунулась и как постарела соседка за прошедшие сутки.
Христиана же шла по дороге тяжелым, медленным шагом, ничего не видя перед собой, погруженная в никому неведомые размышления, и вдруг направилась к недостроенному дому.
Тихими, осторожными шагами она вошла, боясь разбудить афеса, и увидела его спящего на широких досках и прикрывшегося лёгким ветхим одея­лом. И она поняла. Словно эта мысль уколола её в самое сердце...
Она вдруг поняла что-то для себя, что-то, осторожно вкравшееся в её сознание.
Она присела рядом с ним, и дыхание её стало взволнованным от встревожившей её догадки. По лицу её побежали тени новых мыслей, и она охнула, замерев на мгновение; потом вдруг снова стала спокойной и взглянула в его лицо. О чём-то думая и тяжело дыша, словно ей мешали перебои её разрывавшегося сердца, она встала и молча побрела домой, где устав от долгого ожидания, мирно спала Нихона.
Содж приоткрыл глаза.
Он видел, как мать прилегла на край кровати и стала отрешённо смотреть в потолок. Пронаблюдав это ещё некоторое время, он спросил:
- Ты устала, мама?
Христиана закрыла глаза.
Нихона очнулась от резкого толчка Соджа и, увидев мать, спросила:
- Где ребёнок?
Мать, не открывая глаз, тихо ответила:
- Я отнесла девочку к тёте Лорте.
Она пробудет у неё до нужного срока, а после мы заберём её домой. Я назвала твою дочь Онхе. Это доброе древнее имя, приносящее удачу...
Нихона села в постели и растерянно пробормотала:
- Я полагала, что ты избавишься от неё.
Христиана открыла глаза.
Они вдруг стали у неё какого-то странного цвета, очень глубокие зрачки вдруг расширились, сделавшись не естественными, будто стеклянными.
- Что ты сказала, Нихона? - выдохнула мать.
Нихона вздрогнула, так напугал её голос матери, ставший глухим и жестким.
- Но, мама! - вскрикнула она, - ведь Ксаиль рано или поздно разглядит её и поймёт, что это не его дочь!
- Кстати, - сурово заметила Христиана, - девочка, действительно, не похожа на своего отца. На Мигори, я имею в виду.
Потом, помолчав немного, она добавила:
- Если, конечно, это он отец!
- Кто бы ни был отец, мама, дочь мне не нужна. И я никогда не приму её!
Глаза Нихоны заметались по комнате, а Христиана, чуть приподняв голову, не сводила с неё своих чуть потемневших глаз.
- Тебе не нужна Онхе, Нихона?! - спросила она каким-то странным голосом и Нихона, как ошпаренная, соскочила с постели.
Содж смотрел на неё, не мигая, и в его глазах было столько невысказанной боли и презрения, что она отшатнулась от него, и отошла к окну.
Повернувшись к матери и брату спиной, она помолчала недолго, потом вдруг решительно сказала:
- Нет, мама. Мне не нужен этот ребёнок.
Христиана медленно сползла на подушки и больше не сказала ни слова.
Она лежала, неподвижно глядя прямо перед собой, и из глаз её, ставших вновь бесцветными, потекли крупные горькие слёзы.
А Нихона, оставаясь стоять спиной к ним, продолжала тихим голосом:
- Я не хочу страдать из-за этого существа, как страдала ты с Тианой, мама. Как только все поймут, что она не дочь Ксаиля, у меня отнимут всё: честь, имя, мужа знатного рода, возможность через три года стать женой императора, у меня отнимут покой и счастье, как ты не понимаешь этого? Я буду изгоем, я буду беззащитна, и ты уже ничего не сможешь придумать, мама. Так не лучше ли сгинуть этому существу, которое словно нож над моей жизнью, над моим будущим? Я знаю, как тебе тяжело слышать эти слова, но вспомни, разве тебе было легко? Я хочу быть с Ксаилем, раз уж судьба сама дала его мне, я хочу, чтобы он увёз меня во дворец. Я стану женой императора, мама, назло всем, назло всем, кто осуждает нас... Ты ради Тианы перечеркнула свою жизнь, но разве тебе было легко с ней? Разве тебе удалось быть счастливой с ней? Родившись на этот свет, она поломала твою жизнь, омрачила её своим именем. Ты, как изгой, жила все эти годы, пока мой отец не взял тебя в жёны, потому что ты была красива. Я ненавижу Тиану за твои страдания, за твои несчастья, за то, что ты была так одинока; я ненавижу её за то, что она есть... И ненавижу Онхе за то, что она тоже есть теперь... Ты хочешь, чтобы моя судьба была похожа на твою, мама? Я же не хочу этого, и потому никогда, ты слышишь, никогда не приму Онхе, мама! Прости меня.
С этими словами она обернулась к матери. Содж глядел на неё холодным, ненавидящим взглядом, а мать, уткнувшись лицом в подушки, тихо пла­кала.
Прошла неделя, другая, затем месяц.
Христиана стала тихой и подавленной. Временами она вдруг срывалась в Румми, и часто плакала по ночам.
А Ксаиль, обеспокоенный переменами в матери и Нихоне, молча следил за всеми, кто находился в доме.
Он видел, что между матерью и Нихоной произошёл какой-то разрыв, резко подорвавший здоровье Христианы, - что-то случилось с Христианой. Она стала всё чаще кашлять, была отрешенной и напряженной одновременно.
Что-то не так было теперь и в Нихоне, но что именно изменилось в ней, афес понять не мог.
Содж стал более угрюмым, а Нихону пугало странное спокойствие Ксаиля.
Её не волновали отчаяние и подавленность матери, напротив, Нихону раздражало это, и она, часто едва сдерживая себя, говорила ей, утиравшей немые слёзы:
- Да, хватит тебе, мама!
А если Ксаиль был где-то неподалёку, прибавляла:
- Тиана вовсе не стоит твоих слёз!
Содж и его чувства для Нихоны и вовсе не имели никакого значения. Теперь, когда она освободилась от долго мучавшего её страха, от ноши, угрожающей её жизни, она думала только о том, как бы скорее минуло время, и она попадёт в роскошный дворец отца Ксаиля. И тогда-то все презиравшие её селяне пожалеют обо всём, что сделали в её жизни. Они будут молить её о прощении, заискивающе глядеть ей вслед, когда они с Ксаилем отправятся во дворец. Ксаиль же все равно привыкнет к ней, и будет любить её, он будет добиваться её любви, потому что она, именно она родит ему сына.
А об Онхе она забудет, пусть мать думает о ней. Не надо было оставлять девочку в живых. Впрочем, теперь эта тема не интересовала Нихону.
Мысли о будущем так согревали её, как грело бы солнце уснувшую на камне змею.
Она всё посматривала на Ксаиля, ожидая, когда же, наконец, он решится заговорить с ней, что бы жить как все, но Ксаиль лишь внешне казался оцепеневшим.
Каждый день, каждую минуту он напряженно ждал.
Душа его непрерывно взывала к богу, он тосковал.
Как безумный он тайно перебирал в своей памяти слова своей нежной Тианы, отчётливо видел перед собой её облик, и всё думал и думал о ней. Как она? Где она теперь? О чём думает?.. Вспоминает ли о нём?
И вдруг он открыл в ней бездну достоинств: чарующую прелесть, ласковую томность, молчаливое чувство достоинства, благородство; она изо дня в день чудилась ему то в цветах, то в облаках, то в меркнувших звёздах.
Афес чувствовал её присутствие в его жизни, и знал точно, что она думает сейчас о нем, и в тревожных трепетных снах он вновь и вновь обнимал её тело, прижимал к себе, целуя её волосы, и в безумном упоении проникновенной нежности касался её губ и глаз своими губами.
Тиана завладела его умом и чувствами настолько, что мысли о ней ни на секунду не покидали его.
Но глубокое молчание, окружавшее его теперь, после чего-то явно случившегося, но тщательно скрываемого, это внезапное молчание Соджа, Хри­стианы, Нихоны, в конце концов, стен и мебели в ярком свете двух неоновых ламп, вдруг насторожили и встревожили его. Афес с каждым днем всё более ясно осознавал, чувствовал это молчание, которое доводило его порой до исступления, и однажды, явившись к старику Чару, он вдруг произнес:
- Что-то происходит вокруг меня, Чар.
Старик переспросил его:
- Что-то происходит, господин афес?
Молодой сетиф утвердительно кивнул головой, едва сдерживая свое нервное возбуждение, и почти машинально приветствуя вошедшую в комнату Аризу.
- Разве, господин афес, раньше ничего не происходило вокруг вас? - спросила она, как бы между прочем вмешиваясь в их беседу.
Ксаиль молчал.
Она налила ему в кружку горячий напиток из сухих листьев писцилла и вдруг заговорила:
- Знаете, господин афес, я уже давно поняла, что вы весьма наивны и доверчивы. К тому же вы привыкли не ожидать от жизни неприятностей и смотреть на мир глазами монаха, то есть, дорогой афес, вы привыкли не видеть дурного. Или же вы просто не желали замечать того, что раньше творилось вокруг вас...
Она замялась ненадолго, после чего, чувствуя, что дальнейшее пояснение всё-таки необходимо, продолжила:
- Жизнь вы принимаете таковой, какой она представлена вам, дорогой Ксаиль, и, несмотря на великие, душевные переживания, вы соглашаетесь с тем, что преподносит вам судьба. Но события в вашей жизни заходят уже слишком далеко, за рамки обычного и допустимого. Если вы хотите, мы с Чаром поможем вам.
- О чём вы говорите, Ариза?
Ксаиль нервничал, но лицо его и тон были спокойными. Лишь чуть прерывистое дыхание выдавало его возбуждение.
Ариза с Чаром переглянулись, и старик спросил:
- Вы, действительно, хотите, господин афес, чтобы мы вмешались?
Ксаиль твердо ответил:
- Я хочу, чтобы вы рассказали мне о том, о чём сами ведаете и желаете уведомить меня.
Тогда Чар произнес:
- Господин афес, мы с Аризой, действительно, кое-что знаем, полезное для вас. Но есть и то, о чём мы лишь догадываемся.
Афес ответил с немного печальной улыбкой:
- Мне всегда казалось, что вы, дорогая Ариза, знаете обо всем, что, по крайней мере, возможно знать в Асвиле.
Она приняла добродушно лукавый вид:
- Я?! О чём вы говорите, господин афес?
Ксаиль пожал плечами:
- Вам лучше знать, о чём я говорю.
Тогда Чар, волнуясь и переживая, что сейчас разговор развернется в другую тему, прервал их серьёзным тоном:
- Вы очень удивили нас, господин афес, своей невинностью и чистотой. Но, как говорит моя жена, ваши дела, действительно зашли слишком далеко.
После некоторого колебания, отерев чуть взмокший лоб, настолько старик разволновался, он начал:
- Представьте себе, Ксаиль, что обе девочки в семье Христианы Алади росли заклейменными бесчестием своей матери. Между собой они никогда не общались. Обе не имели подруг и были одиноки, каждая сама по себе. К тому же Рейхон был отвратительным, и никогда не выбирал слов в обще­нии с их матерью и маленькой Тианой. Жалко было видеть этих двух крошек на главной улице, куда ежедневно, после полудня сходились играть ма­лыши. Нихона, чтобы не быть такой же, как Тиана, подсознательно понимая, что она больше причастна к позору матери, публично объявляла де­тям, что ненавидит её, устраивая бедняжке всевозможные каверзы, чтобы повеселить ребятишек. Тиана же оставалась в полном одиночестве и, стоя всегда неподалёку от них, печально смотрела на забавлявшихся детей. Иногда уступая непреодолимому желанию присоединиться к ним, она робко подходила к группе девочек, где играла Нихона, словно сознавая, что недостойна их. Тогда маленькая Нихона, чтобы ещё раз доказать своё не родство с нею, начинала громко кричать и грубо гнать её, плевать на её платье, что незамедлительно повторяли остальные. Тиана замирала в растерянности, а потом, пряча лицо в дрожащих ладонях, убегала к матери. Тиана подросла и дело пошло ещё хуже. Селяне поговаривали, что ни один молодой сетиф не осмелится взять в жены дочерей Христианы Алади. Тогда Рейхон, в бешенстве считая, что во всём виновата только Тиана, выгнал её из дома. Мы с Аризой считали тогда, что Христиана умрет от горя, так тяжело она перенесла уход дочери. Но Нихоне это не помогло. Молодые девушки перешептывались за её спиной, посмеивались, а парни то и дело шутливо предлагали ей всякие непристойности. Это были злые шутки, господин афес, и никто, разумеется, не знал, что творилось в душе этой девушки. Надо вам сказать, что всё, что происходило в те времена с Нихоной, рождало в ней какое-то нездоровое отношение к матери и чувство ненависти и глубокой вражды к Тиане. Она искала парня в Асвиле, который бы не побоялся связаться с ней, она хотела быть кому-то дорогой и любимой. И, наконец, нашелся среди сельских весельчаков, который на смех признался ей в любви. И она, господин афес, как безумная,
отдалась ему. Я застал их в тот момент в сельском амбаре и пригрозил мальчишке, что если он кому-нибудь скажет о том, что он сотворил с Ни­хоной, я заставлю его жениться на ней. Вскоре он уехал, так и не проронив ни единого слова о ней. А в Асвиль приехал ещё один насмешник. Узнав о дурочке Нихоне, он решил позабавиться с ней в холодные зимние вечера, которые коротал в старой кузне. Его звали Мигори Чанд.
Я видел, как они тайно встречались, и это видела моя жена. Мы не раз предупреждали Нихону, что это небезопасно для её будущего, но она не же­лала нас слушать, господин афес. Что-то другое управляло ею, но об этом узнал ещё и сын Лимеры Болиссо, который с ней встречался одновременно с Мигори.
И вдруг кузнец - бездельник исчез, сын Лимеры Болиссо получил от матери хороший урок на эту тему. И он тоже бросил её, дорогой Ксаиль. Но спустя совсем недолгое время появились вы, как её спасение...
Чар замолчал, сделав многозначительную паузу, и, едва смея взглянуть на афеса, пробормотал:
- Надо было, конечно, раньше об этом рассказать...
Афес не двигался.
Не мигая, он продолжал смотреть на Чара слегка потемневшими глазами.
Выждав некоторое время, Ариза мягко произнесла, как бы желая извиниться:
- Это, наверное, не наше дело, господин афес, и, если вам это неприятно, мы сию же минуту замолчим с Чаром, но...
Она запнулась под тяжелым взглядом афеса, но всё же продолжила:
- Очень странно... нам показалось, что Нихона была беременна, выходя за вас замуж...
Брови Ксаиля нервно вздрогнули в гневе, взгляд его стал невидящим и свирепым, он вспыхнул такой яростью, что и Чар и Ариза невольно умолкли вдруг, глядя на него.
Но через мгновение всё исчезло.
Афес сидел напротив стариков со спокойным выражением лица, и Чар молча ждал, теперь уже не зная, как перейти к дальнейшему.
Ксаиль сомкнул руки под подбородком, оперевшись локтями в колени, и молчал.
- Мы с Чаром решили, - заговорила Ариза, - что лучше убедиться во всех своих подозрениях со временем. Но время прошло, и теперь очевидно, что ребёнок, которого носит Нихона, судя по срокам, ваш ребёнок, господин афес.
- И что же тут странного? - глухо, как бы не своим голосом спросил Ксаиль, не сводя с неё своих глубоких, всё ещё темных глаз.
Женщина вздохнула и ответила с виноватой улыбкой:
- Но беременная женщина не может забеременеть!
Водворилось молчание.

17

Спустя лишь несколько долгих мгновений, Ксаиль спросил:
- Значит, судя по вашим суждениям, у Нихоны не мой ребёнок?
Ариза отвела взгляд, а Чар вздохнул:
- Мы не знаем этого в точности, господин афес. Но моя жена уверенна, что Нихона была беременна до замужества.
- Скажите, дорогой афес, - вдруг полюбопытствовала женщина, - что вы будете делать теперь с Нихоной?
Ксаиль ответил:
- Я очень хорошо знаю законы, Ариза. И, если всё так, как вы говорите, тайна Нихоны откроется рано или поздно, что бы она там не делала. Если она родит в сроки, подтверждающие, что ребёнок мой, все сомнения сами по себе рассеются, а если нет, я тоже знаю, что мне делать. Но теперь, как и всегда меня больше тревожит другое, то, что огнём горит в моей крови. И для меня это куда более важнее, потому что гораздо мучительнее.
- Этот огонь Тиана? - осторожно спросила женщина.
Старик подсел чуть ближе к афесу.
- Дорогой Ксаиль, - тихо, по- отцовски сказал он, - то, что с вами случилось, это вполне естественно.
Афес вскинул взор на Чара, перевел его на Аризу, слегка изумленно, но всё же спокойно и сдержанно ограничился коротким ответом:
- Я знаю, что брак это нечто священное.
Сердце Чара дрогнуло.
- Священна любовь, Ксаиль! - твёрдо сказал он.
Печальный взор афеса устремился куда-то в невидимое пространство. Душа его успокоилась, когда мысли вдруг стали проясняться, как отстаива­ется взбаламученная вода в стакане, он попытался разобраться в том, что ему стало известно теперь о Нихоне.
Узнай он тайну как-то по другому, или не узнай её вовсе, он, конечно, был бы страшно обманут и испытал бы глубокое горе и разочарование. Но те­перь, после разговора с этими двумя стариками, потрясшего ему нервы, но освободившего от чего-то, мучительное чувство сострадания предысто­рией детства Нихоны, лишило его силы чем-либо возмущаться. Удар, нанесенный его впечатлительности, был, несомненно, силён, но в порыве доб­родушной сентиментальности он милосердно простил Нихону, не взирая на все предрассудки и моральные устои общества. И в силу врождённой любви ко всему миру, к тихой и ладной жизни, его тотчас же начали заботить те осложнения, которые могли возникнуть вокруг всей этой истории.
Он чувствовал, что что-то вдруг стало меняться в его жизни, но его сердце, его истомившееся в печали сердце теперь неумолимо требовало хотя бы не надолго, но увидеть любимую, даже если не случится с ней поговорить. Просто увидеть, сделать вдох, чтобы хватило сил противостоять всему, что предстояло ему теперь.
Он размышлял, сидя неподвижно, и Чар, прервав его мысли, заговорил, вдруг заставив себя слушать себя:
- Поверьте мне, афес. Поверьте старику, на глазах которого сменилось три поколения. Между браком и любовью, Ксаиль, нет ничего общего. Бывают лишь случаи, когда брак является следствием любви, и эти случаи, разумеется, не редки. А кастовые монахи женятся лишь для того, чтобы, согласно закону, создать семью и построить мораль общества. А общество не может обойтись без брака. Но, дорогой афес, брак - это закон, а любовь - это инстинкт, который влечёт нас от одного к другому. Законы придуманы, как вы понимаете сами, для того, чтобы контролировать эти инстинкты, а где нужно и подавлять их вовсе. Так надо было, Ксаиль. Но инстинкты, мой дорогой афес, всегда берут верх над законами, ведь они от Бога!
- Но законы сетифов тоже от Бога! - возразил афес, - И законы сетифов гласят о священности любого брака.
Тогда Чар воздел к небесам дрожащие от волнения руки, и воскликнул в негодовании:
- О, сын мой! Где и в каких талмудах сетифских священных книг вы прочитали закон, запрещающий любить?!
- Но существует закон о сохранении чести брака, - не унимался афес, - любовь вне брака способна опорочить честь любой семьи, Чар. Разве это нужно объяснять?..
- Я спрашиваю вас, Ксаиль, где написано о запрете на любовь?
- Нет такого запрета, - согласился Ксаиль.
И Чар снова заговорил ровным, спокойным тоном:
- Вы правы, господин афес, что существует закон о сохранении чести любого брака. И этот закон предохраняет основные инстинкты, но это контроль общества, не более! А любовь, дорогой мой мальчик, никогда не поддавалась никаким законам никакого общества. Ибо это есть основной инстинкт. Самый главный инстинкт, данный Богом. Вы понимаете меня, господин афес?
Тогда Ксаиль, вновь устремив свой взгляд прямо в глаза старому плотнику, спросил его в ответ:
- А как насчёт супружеской измены, Чар? Любовь оправдывает измену?
Чар, не мигая, глядел в глаза афеса, и громогласно ответил:
- Ваш брак, Ксаиль заключил не Бог, а община. Общество! Не вы избрали себе жену, руководствуясь волей собственного инстинкта, а общество вам навязало её. И этим сказано всё!
А через мгновение, решив, что этого всё же недостаточно, Чар добавил:
- Вы любите Тиану и предпочли отдать своё сердце и непорочность освященного пастыря ей - и это ваш инстинкт. И общество здесь ни при чём.
Афес опустил глаза, словно что-то оборвалось в нем. Тяжело дыша, и уже не глядя на Чара, после недолгой паузы он вдруг взмолился:
- Значит, нет ничего дурного в том, моя душа жаждет любви Тианы?
- Разумеется, афес! - ответил старик.
- Но что я могу дать ей? Я неволен распоряжаться своей судьбой, а она мне так нужна! О, Чар! Вы себе не представляете, как она нужна мне.
Старик поднялся со своего места и совершенно серьёзно произнёс:
- Следуйте своему сердцу, афес!
И Ксаиль вдруг сорвался с места, как выпущенная на волю птица, и рванулся к пустынной дороге, что было сил. А Чар с Аризой вышли вслед за ним, и, глядя, как удаляется его силуэт в наступающих сумерках осеннего вечера, они оба вздохнули, чувствуя облегчение от минувшего волнения и переживаний.
- Удивительный мальчик, - тихо произнёс Чар, как бы самому себе.
Ариза вошла в дом и, прикрыв двери за вошедшим следом Чаром, ответила:
- Нет ничего удивительнее вас, Корских монахов, Чар!

18

Ксаиль шёл торопливым шагом по каменистой дороге в Румми, которая вилась среди однообразной обмёрзшей равнины, и полы его длинного афи­стского платья развевал встречный пронизывающий ветер.
Как только он подошёл к небольшому домику Лорты, на Румми опустился густой влажный туман, и поднялась буря.
Лорта, едва разглядев его сквозь эту плотную пелену, испуганно вскрикнула:
- Что случилось, господин афес?!
Поднялся сильный ветер, и огромные деревья, растущие вдоль усадьбы, стали сильно раскачиваться, и приходилось говорить как можно громче:
- Вы Лорта? - видя, что женщина едва дышит от беспокойства, Ксаиль поспешил её утешить, - Не беспокойтесь, прошу вас. Ничего не случилось! Ваша сестра попросила кое-что передать Тиане, так на словах...
Афес немного терялся, смущаясь собственной лжи.
И Лорта, вдруг удивившись чему-то, повела его в дом, попутно закрывая широкие двери амбара, которые грохотали, словно их громила неведомая сила.
Тиана грела ноги у очага и слушала соседского, вихрастого мальчонку. Тот рассказывал, как его Велука (коза, купленная на базаре Велу) бодалась с его вредной бабкой, которая не даёт покоя козе, то, гоняя её, то, пытаясь закутать в шаль. На руках у Тианы спал ребёнок. Это была Онхе.
Увидев Тиану, Ксаиль задохнулся от волнения, но был изумлён, как она вдруг изменилась. Движения её стали ещё более мягкими, она хорошо поправилась, а лицо её сияло какой-то необычной, ласковой тайной. Она стала совершенно очаровательной, и, боясь нарушить то, что он видел, афес молча стоял на пороге.
Мальчишка вдруг умолк и удивлённо уставился на афеса парою огромных карих глаз.
Тиана, слегка покачивая ребёнка, обернулась.
Глаза её вспыхнули, она изумленно вскинула брови и чуть побледнела в лице.
Тут же вошла Лорта и заговорила с той же самой интонацией, с которой, волнуясь, говорит Христиана:
- Да, что же с вами такое, господин афес?.. Встали тут зачем-то... проходите, что же вы в пороге-то?..
Он подошёл ближе и, пристально глядя на Тиану, тихо произнёс:
- Здравствуй, Тиана.
Она ответила ему слегка прерывистым шепотом:
- Здравствуйте... господин афес!..
Кожа на её лице покрылась красными пятнами, и она, отвернувшись, протянула ребёнка Лорте, с любопытством наблюдавшей за ними.
Афес с интересом посмотрел на Онхе, сопевшую на руках женщины и она, увидев его вопросительный взгляд, улыбнулась, почти теряя сознание от волнения:
- Это подкидыш, господин афес. Вчера ночью кто-то подбросил нам девочку. Правда, Тиана?
Девушка растерянно кивнула, но Ксаилю было явно не до ребёнка. И когда Лорта вышла, увлекая за собой соседского мальчишку, он вдруг схватил её и, притянув к себе, крепко обнял.
- Моя маленькая Тиана! - шепнул он, блаженствуя от запаха её волос.
Она, позволив себя обнять, продолжала оставаться напряжённой, слегка отстраняясь от него едва заметным круглым животом.
Ему точно становилось легче при виде её растерянности, при виде её ласковой нежности в глазах. И он прижимал её крепче и крепче к своей груди, пока она вдруг не обняла его, расслабившись в его руках. Потом она стала осторожно целовать его щёки:
- Ксаиль! Мой любимый!.. Зачем? Зачем вы здесь?.. Вы не должны были приходить сюда... Зачем вы пришли?
И она продолжала его целовать тихими, печальными поцелуями, увлажнявшимися от её слёз, и всё повторяла:
- Зачем вы здесь? Зачем?..
- Я не мог не увидеть тебя, Тиана, - тихо отвечал он, целуя её волосы. - Я не мог не увидеть тебя, любимая. Я совсем не могу без тебя. Совсем не могу!..
Она вдруг оторвалась от него и направилась к двери.
Он обхватил её обеими руками и горячо зашептал:
- Ну, нет! Куда ты, Тиана? Я сам уйду, если ты захочешь... если ты не хочешь видеть меня...Прошу тебя, не уходи!
Она, силясь разомкнуть его объятия, только и повторяла:
- Ах, Ксаиль! Зачем?!.. Зачем всё это? У нас нет права быть вместе...Я совсем чужая вам!..
Афес понял вдруг, о чём она говорит, и, подняв её на руки, отнёс бедняжку в кресло, насильно усадил её, а потом отошёл в сторону.
В комнату вошла Лорта и вдруг замерла на полпути.
Тиана, не видя её, прошептала убитым голосом:
- Прости меня, Ксаиль! Умоляю тебя, не сердись... Я так люблю тебя, но у меня нет сил... мне кажется, что ты сможешь забыть меня...
Он ответил ей с таким порывом искренней любви: " Что ты?! О чём ты просишь меня?! Ты ничего не ведаешь о моей любви к тебе, о моём диком одиночестве без тебя!", - что она, вскрикнув, подбежала к нему и, обхватив его голову руками, совсем не помня себя, стала покрывать его лицо поце­луями. Потом она затихла, прижавшись к его щеке, ощущая тепло его кожи, и шепотом на ухо сказала ему:
- Я тоже не могу без тебя, Ксаиль. Разве я могу поведать тебе об этом?.. Ты даже не представляешь себе, как ты нужен мне, любимый мой!.. Но ты не должен больше видеть меня. Я не боюсь за себя, мой хороший, вовсе нет. Я боюсь за твой сан, за то, что из-за меня ты лишишься воз­можности когда- нибудь вернуться домой.
- Ради тебя я теперь живу, Тиана! - так же ответил он ей.
Она вновь прошептала ему на ухо:
- Милый мой, ты сошёл с ума!
Тогда в свою очередь он прошептал ей на ухо:
- Ты нужна мне!
- Нет, Ксаиль!
- О, да, моя маленькая Тиана!
Она прижалась к нему ещё крепче и снова прошептала:
- Но подумай, что с нами будет?
- У меня нет никого, кроме тебя, - ответил он.
- О, не говори так, Ксаиль! Моё сердце так мучительно рвётся при этих словах, которые ты говоришь сейчас...
- Не плачь, - тихо ответил он.
Она отступила от него, услышав шаги, приближающиеся настолько громко, что их не услышать было просто невозможно.
В комнату вошла Лорта.
Она была чем-то взволнованна, лицо её было раскрасневшимся.
- О, дорогой афес! - сокрушалась она, - На улице такой сильный дождь. Придётся вам непременно остаться у меня до утра, не могу же я вас отправить в такую погоду! Боюсь только, чтобы Христиана с Нихоной не всполошились из-за вас.
Он ничего не ответил, лишь отвернулся к очагу, отойдя от Тианы.
Лорта с непонимающим видом спросила её:
- Что случилось, дитя моё?
И так как Тиана растерянно молчала, она обратила свой взор на афеса. Но он по- прежнему молчал.
Эта сцена почему-то тронула пожилую вдову, и она обняла Тиану:
- Наверное, ты разволновалась, услышав вести из дома, деточка? Ведь так?
Тиана не отвечала, пребывая ещё в состоянии растерянности, а Лорта продолжала:
- Хватит плакать, дорогая! Ты в последнее время слишком часто бываешь печальной, а это уж, действительно, никуда не годится!
Обернувшись к афесу, она секунду глядела на него, а потом вдруг добавила:
- Если уж Богу угодно что-либо, он всё равно сделает всё по своему.
Слышно было, как дождь стучал по крышам, стенам и стёклам, как струились потоки воды по двору, и Лорта, решив сменить настроение гостя и племянницы, усадила их за стол. Это был обычный сельский ужин, простой и обильный, продолжительный и мирный. Огонь в большом очаге погас, и Лорта, всё время беспокоившаяся за малышку Онхе, произнесла:
- Малютка очень тяжело переносит дурную погоду. Она такая крохотная, что мне до слёз жаль её, когда она плачет.
Ксаиль ответил ей:
- Когда-то аче Равед говорил мне, что младенцам в такую погоду нужно ложить тёплую грелочку на живот.
Пожилая женщина с интересом спросила:
- Священники что-то знают о младенцах?
Ксаиль поднял глаза на Лорту и, промокнув губы ослепительно белой салфеткой, улыбнулся:
- Вам удивительно это?
Вдова в свою очередь лукаво усмехнулась:
- Некоторые священники Корса, насколько мне известно, очень плохо осведомлены в вопросах этой темы.
Тиана попыталась прервать их беседу:
- Сейчас лишь середина осени, а уже так холодно. Правда, тётя Лорта?
Та взглянула на девушку насмешливым взглядом и ответила:
- О, да!
Ксаиль, задумчиво выдержав недолгую паузу, всё же ответил Лорте:
- Очевидно, госпожа Лорта, вы лишь понаслышке знаете Корских монахов.
Вдова несколько растерялась и внимательно посмотрела на Тиану. Та, дрожа от волнения, опустила глаза. И Лорта, пытливо глядя на девушку, спросила:
- Разве, господин афес, монахи осведомлены в вопросах...
- Ах, тётя Лорта! - краснея до корней волос, прервала её Тиана, - Не можете ли вы перестать говорить на эту тему? Прошу вас, вовсе не нужно уточнять всё это.
- Я просто хотела узнать, Тиана,- простодушно ответила вдова, - правду ли говорят, что монахи на Корсе не имеют понятия о женщинах и мла­денцах?
Ксаиль, несколько ошеломленный откровенным намёком в свой адрес, ответил ей:
- Может быть, эта тема целиком и неизвестна Корским монахам, но инстинктам, госпожа Лорта, знания не особо нужны. Это вы хотели знать? А что касается младенцев, то этот вопрос, я вам прямо скажу, освещается в монастыре лишь по необходимости. Если этот ответ вам покажется недостаточным, я легко могу объясниться подробнее.
Лорта улыбнулась и деликатно ответила:
- О, этого будет достаточно, уверяю вас, господин афес!
Затем, спустя минуту, она добавила странным тоном:
- Вы можете похвалиться удивительной сдержанностью, господин афес!
Сосредоточившись на сказанном, афес взглянул на Тиану. Она тоже глядела на него, беспомощно, как ребёнок.
Тогда Лорта, желая всё замять, сообщила:
- Я иду делать малышке грелку, как вы и сказали, господин афес. Надеюсь, ты, Тиана, позаботишься о ночлеге нашего дорогого гостя?
- Да, тётя, - еле слышно ответила девушка.
Было холодно и ветер, такой сильный ледяной ветер над застывшей равниной Румми бился в окна с размеренным зловещим шумом.
Ночь опустилась, окутав маленькое селение, тихое и печальное, казавшееся таковым из-за серой непроглядности осеннего ливня.
Ксаиль с Тианой поднялись на второй этаж, где располагалось несколько комнат. И Тиана завела афеса в одну из них, чуть смущенно сказав, отдавая ему в руки переносную неоновую лампу:
- Здесь, я думаю, вам будет удобно. Это очень уютная и тихая комната, Ксаиль.
Афес вдруг почувствовал прилив невероятной дерзости и, обхватив её за талию, он притянул Тиану к себе.
Тихо, не говоря ей ни слова, он искал её губы своими губами, нарочно уронив лампу на пол, чтобы она погасла.
- Ксаиль! - вскрикнула она.
Он закрыл ей рот поцелуем и тихо прошептал:
- Тише, любимая! Ты разбудишь малышку Онхе!..

19

На следующий день, проснувшись ближе к полудню, он, нежась в постели, всё ещё сохранявшей запах тепла его любимой, вдруг подумал: " Откуда эта радость при наступлении дня? Почему этот свет, падающий с небес, наполняет нас таким чувством счастья оттого, что мы живём на свете?
И в нас пробуждается счастливая лёгкость мысли, какая-то нежность распахивает объятия и хочется расцеловать солнце!.."
Он спустился вниз и, встретившись глазами с Тианой, накрывавшей стол для завтрака, опьяненный счастьем, расплылся в ласковой улыбке:
- Доброе утро, моя милая Тиана!
- Доброе утро, любимый! - всё ещё смущаясь его, ласково ответила она.
Лорта вошла в комнату.
Глаза её были чуть припухшими и казались какими-то беспокойными. Однако, она продолжала оставаться естественной, обходительной и внима­тельной.
Они позавтракали, и афес собрался в дорогу.
- Кстати, господин афес,- мягко сказала вдова, - грелочка, действительно помогла малышке, и она спала всю ночь спокойно.
Ксаиль улыбнулся ей, скрывая под этой улыбкой чувство неловкости и стыда, и ответил ей:
- Я благодарен вам за всё, госпожа Лорта. И быть может, вы недоумеваете, но всю тяжесть своего визита к вам, я приму на себя.
Лорта обняла его:
- Да поможет вам Господь, господин афес, ибо он один может сделать это!
Когда Тиана вышла провожать его, он едва заметно шевельнул губами, имитируя поцелуй, и она улыбнулась ему, с нежностью сказав:
- Я была рада видеть вас, господин афес.
Лорта посмотрела на неё, а Ксаиль пошёл по дороге, оглядываясь и махая рукой всё ещё стоявшей у дома Лорты девушке.
Она глядела вслед уходившему от неё афесу, и по лицу её катились крупные слёзы. Какая буря разразилась в голове Тианы, одарённой всеми инстинк­тами честной женщины?.. Какой пытке сейчас была предана её простая, мирная душа?
Понимая, что она любит его, поглощенная мыслью о своём грехе, ужасном и сладостном, она терзалась болью и желанием остаться с ним. Наследственная роковая страсть заставила её, невинную девушку, самозабвенно отдаться мужу её сестры, не помня себя, не осознавая, что происходит с ней, она всецело отдалась ему по воле бурного инстинкта, до сих пор дремавшего в ней.
Как только она вошла в дом, Лорта позвала её в свою комнату.
Похолодев от волнения и страха, Тиана вошла, и встала у порога.
- Садись, Тиана, - сказала Лорта.
Девушка села.
И они несколько минут сидели, молча, обе смущенные, безжизненно опустив на колени руки, не зная, куда их девать, и не глядя друг на друга.
Наконец, Лорта, набравшись сил, заговорила в неопределённых выражениях, глядя куда-то в окно:
- Тиана, ты когда-нибудь думала о том, чтобы окончательно устроить свою жизнь?
Лицо Тианы покрылось мертвенной бледностью.
Видя, что она не отвечает, Лорта продолжала:
- Ты славная девушка, степенная, работящая, бережливая и красивая. Тиана, такая жена составила бы счастье любого мужчины.
Тиана оставалась неподвижной, растерянно глядя прямо перед собой, и даже не пытаясь вникнуть в суть этих слов, до такой степени мысли её путались, словно ей угрожало что-то страшное.
А Лорта, выждав ещё несколько мгновений, вновь заговорила:
- Видишь ли, дитя моё, ты уже взрослая и тебе пора думать о своём замужестве.
Тут она замолчала, а Тиана смотрела на неё в испуге, готовая бежать при малейшей попытке Лорты заговорить об этом подробнее.
Наконец, Лорта спросила:
- Ну что, Тиана? Неужели, ты ничего не расскажешь мне?..
- О чём, тётя?
Лорта взглянула в глаза девушки. Они были широко раскрыты, лицо бледнело ещё более с каждой минутой и, казалось, что она вот-вот упадёт в обморок.
Тогда Лорта вздохнула, жалея её, и произнесла напрямую:
- Почему ты мне не говоришь, что ты беременна, Тиана? Почему ты мне не сказала об афесе? Это его ребёнок?..
Девушка сразу поднялась и затем, как подкошенная упала на стул, замерев в неподвижности, словно на неё обрушилось что-то вовсе непосильное для неё.
Глаза её наполнились слезами, и она дважды повторила, задыхаясь:
- О, Господи! О, Господи!..
Лорта глядела на неё в изумлении, готовая зарыдать, как будто её девочку, её Тиану поразило какое-то ужасное несчастье.
Она стремительно обняла свою племянницу и, пытливо глядя ей в лицо, сказала:
- Расскажи мне, дитя моё! Расскажи, что происходит в твоей жизни? И если ты солжёшь мне, я сейчас же почувствую это! Ну же, Тиана! Рас­скажи своей тёте, что происходит с тобой?
Побеждённая этой настойчивостью, Тиана, не пряча своих слёз, прошептала:
- Я люблю его!.. Люблю, тётя!..
И прижавшись лицом к плечу старой вдовы, она разрыдалась.
Когда же она немного успокоилась, когда в её груди стихли судорожные всхлипывания, они обе, держась за руки и сжимая их, опустились на мягкий диван в темном углу просторной спальни. И Тиана, прижавшись головой к груди старой женщины, стала говорить:
- О, я не ищу для себя никаких оправданий! Я сама себя не понимаю с того дня, как увидела его. Я совершенно обезумела. Одно я знаю точно, милая тётя, знаю и уверяю вас - я искренне и глубоко люблю его!
Сосредоточенная и серьёзная в те минуты Лорта молча выслушала Тиану от начала её рассказа и до конца, после чего сказала:
- О, дитя моё! Ты губишь себя, но ты счастлива! А ведь ради него, этого счастья мы приходим в этот мир... Я узнаю в твоём рассказе историю любви твоей матери и твоего отца, хотя он и не был священником. Она была такой же нежной и печальной, как у тебя, такой же тихой и не­винной. Не мучай себя, Тиана. Бог всё видит, и он распорядится вашими судьбами, как ему угодно. А ты береги себя, моя Тиана, это очень важно для тебя и твоего ребёнка. Тем более, что он дитя любви, а таких нужно беречь, потому что они несут в этот мир только доброе и только светлое. Я знаю это.
Спустя несколько дней Тиана уехала в Хенг, а Лорта, переживая страшное волнение, связанное с новой разлукой, осталась с малышкой Онхе. Каждый день, после отъезда Тианы из её дома, старая вдова молилась о том, чтобы Бог простил её племянницу и явил ей счастливую жизнь.

Автор: Ергужина Г. В.

http://www.litsovet.ru/index.php/material.read?material_id=255319

Автор sam Июл 24th, 2009 Категория Культура. Вы можете следить за комментариями к этой записи при помощи RSS 2.0. Вы так же можете оставить комментарий..

Оставить комментарий

Имя (обязательно)

E-Mail (обязательно)

Сайт

Оповещать о новых комментариях по почте